— Это закон сильного, Энн, и ты ничего здесь не в силах изменить.

— А ты-то как можешь с этим соглашаться? Ты ведь женщина, какого черта! Она никогда от этого не оправится!

Мери вздохнула и крепче обняла свою дочь.

— Я еще и не такое вытерпела в свое время, Энн. Поверь, от всего можно исцелиться, если только хочешь этого.

Энн отстранилась от нее.

— А я вот не забыла, — сказала она.

— Чего ты не забыла?

— Моего отца. Я не помню, как он мной овладел, зато помню аборт, который по его приказу мне сделали. Я знаю, как от этого больно. В животе, в голове, в сердце.

У Мери комок встал в горле. Она снова потянулась к Энн и обвила ее руками. Энн не сопротивлялась.

— Ни один отец, достойный этого имени, такого не совершит.

— Однако он это сделал.

— Значит, он им не был.

— Кем?

— Твоим отцом.

Энн напряглась в ее объятиях:

— Что ты хочешь этим сказать?

— Хочу сказать, что никто никогда не бывает лишь тем, чем кажется.

Мери сняла с себя нефритовый «глаз» и повесила его на шею Энн рядом с изумрудной саламандрой.

— Когда-то, — начала она, — давным-давно, жила-была одна маленькая девочка, которая мечтала о сокровищах. Клад был далеко за морями, и путь к нему открывало вот это украшение…

Дверь распахнулась, и слова замерли на губах Мери.