Энн оказалась злопамятна.

На следующий день настал черед Доббинса, Карти, Эрла и Харвуда: их должны были повесить в Кингстоне. Из всех только Харвуд и оставался им верным до конца. В минуту, когда сторожа стали уводить приговоренных, Энн заорала во все горло, чтобы ее прощальный крик смог пробиться через толстые стены:

— Храни тебя Господь, Ной Харвуд! Пусть Он тебя хранит, как ты меня берег и любил!

Всем соратникам Джона Рекхема был поочередно вынесен безжалостный приговор.

Разделенные коридором и решетками своих камер Энн и Мери молчали, не решаясь нарушить безмолвие и привлечь внимание сторожей, которые караулили их без передышки, одновременно играя в карты. Как будто женщины могли вырваться на свободу из своей темницы. Говорили между собой только их взгляды, и взгляды эти были полны нежности и сожалений. Обе ждали суда, который все откладывался и откладывался.

Мери хотела бы открыть дочери правду, но теперь у нее недоставало ни силы желания, ни мужества. К чему волновать девочку, убеждая ее в том, что они, мать и дочь, наконец-то встретились после долгой разлуки, если это причинит ей душераздирающую боль? Кроме того, Мери ни за что не хотела показать сторожам, насколько обе они слабы. Несмотря на свое численное превосходство, несмотря на то что были вооружены, охранники приближались к узницам лишь для того, чтобы принести еду, и Мери знала: ее с дочерью боятся. Репутация не ведавших жалости морских разбойниц явно опережала их. Мери не хотела наносить такой славе ущерб и рисковать, подвергая дочь опасности вожделения и домогательств со стороны их стражей.

Мрачные, унылые дни сменялись один другим, один на другой похожие.

* * *

Зал суда был набит людьми, пришедшими поглазеть на представление, людьми, полными ненависти к их женским телам в мужском платье, к их оружию, разложенному на столе перед судьями, оружию, еще покрытому кровью, которую пролили Мери Рид и Энн Бонни.

Балетти, Никлаус-младший, Ганс и Джеймс сидели в первом ряду, и Мери обратила на них взгляд, исполненный признательности. Каждый из них словно кричал ей: сохраняй мужество. От присутствия Никлауса-младшего ей стало легче. Она поняла, что Балетти рассказал ему все, что касалось Энн.

И в самом деле, Никлаус глаз не сводил с сестры, должно быть, надеясь, что рано или поздно и она на него посмотрит. Но Энн Бонни, казалось, никого не видела и не слышала, погруженная в собственные мысли. Впечатление было такое, будто она ко всему безразлична, в том числе и к самой себе. И лицо ее казалось таким холодным и бесчувственным, что зрители показывали на арестантку пальцем и перешептывались с видом испуганным и неодобрительным.