— Проваливай! Оставь ее в покое, или я тебе кишки выпущу, слышишь? Выпотрошу, как падаль! Вот так, снизу вверх! — Она быстрым взмахом руки сымитировала движение клинка.

— Ты заткнешься когда-нибудь, тварь? — взревел охранник, с яростной силой хлестнув бичом по вцепившимся в решетку пальцам Энн.

— Брось! — проворчала мулатка, протянув руку и помешав ему нанести второй удар.

По-кошачьи гибкая, несмотря на излишнюю полноту, она приблизилась к узнице и, оглядев ее с печальной улыбкой, задержала взгляд на животе, в котором колотился ребенок, тоже стремясь вырваться на свободу. Злобно выдохнув, Энн снова крикнула:

— Если Мери умрет, я тебя порешу!

Мулатка покачала головой:

— Придет и твой черед, Энн Бонни! Да, придет и твой черед, — повторила она.

И, развернувшись, пошла дальше, стиснув зубы, когда кнут снова просвистел в воздухе и обрушился на руку Энн, так, словно ее собственная плоть ощутила удар. Энн, как и в первый раз, даже не застонала. Боль гнездилась совсем в другом месте, глубоко внутри, и была такой жестокой, что все прочие мучения рядом с ней казались лаской. Истерзанная собственным бессилием, отчаявшаяся, она опять завопила:

— Не позволяй ей тебя прикончить, Мери! Пусти ей кровь! Какого черта! Пусти ей кровь, Мери!

Охранник, нагнавший мулатку на углу, повернул ключ в скважине заржавевшего от постоянной сырости замка. Дверь под его мощным нажимом открылась. Он немного помедлил, чтобы посветить мулатке, которой надо было спуститься по трем ступенькам на терявшийся в темноте пол камеры. Вопли Энн заставили Мери, лежавшую на подстилке из листьев банановой пальмы, приподнять голову. Кровотечение лишило ее сил, но, услышав родной голос, она невольно улыбнулась. И всмотрелась в еле различимые при слабом свете огарка, которым ее одарили, очертания женской фигуры. Смуглая женщина выглядела печальной, но вместе с тем величественной. И протягивала руки к ней, мечущейся в лихорадке.

— Мамиза Эдони! — удивилась Мери, узнав мулатку, которой столько раз помогала на острове Черепахи. — Что ты делаешь здесь, так далеко от своих детей?

— Я пришла освободить твоего ребенка, Мери. Маркиз прислал. Положись на меня, — прибавила она, резко ударив по животу Мери как раз над затвердевшим лобком.

От боли роженица мгновенно рванулась вперед. Ее мутило, лоб покрылся холодным потом, взгляд поплыл. Схватки пошли одна за другой, внезапно участившись после того, как в течение многих часов появлялись лишь изредка, пока не затихли совсем.

Эдони предоставила ей корчиться, отдавшись во власть боли, а сама неспешно хлопотала над плетенной из тростника корзиной, накрытой красной хлопчатобумажной тканью, которую принесла с собой. Под быстрыми пальцами повитухи вскоре утешительно затеплились десятки свечек, расставленных вокруг подстилки, на которой металась Мери. Эдони соединила свечки между собой дорожкой охристого порошка, а внутри получившейся фигуры принялась чертить странные знаки, сопровождая действо монотонными причитаниями. Мери забылась под это пение. Она так давно ждала своих. И так долго страдала…