— Да необычно несколько. Что вы рисуете?

— Художник, Жанночка, не рисует, а пишет. Я работаю в стиле сюрреализма.

— Гнилые фрукты, истекающие кровью, отрезанные уши в хрустальных вазах?

— Глубоко философское направление в искусстве, опирающееся на творческую силу подсознания. Разум изжил себя для истинного творчества.

— А вам что, и правда нравится эта галиматья?

— Жанночка, от кого-от кого, но от вас я не ожидал столь примитивного взгляда на искусство. Вы показались мне человеком, стоящим на более высокой ступени развития, чем общая человеческая масса.

М-да, поделом. Можно сказать, дискредитировала себя своим невежественным пристрастием к нормальному. Ты смотри, какой умный оказался. В зеркало бы на себя посмотрел! А вообще, что это я злюсь? Мне что, не все равно?

— Леня, так вы где-то работаете? Или вы, так сказать, — свободный художник? Я имею в виду, есть у вас друзья, рабочий коллектив, круг знакомых — короче, люди вокруг вас? Почему вы все время говорите об одиночестве?

— Потому что, Жанночка, люди по природе своей злы и эгоистичны. И очень агрессивны по отношению ко всему, что не вписывается в приемлемую для них картину мира.

— То есть?

— То есть свободный художник, живущий по законам, отличным от законов человеческой стаи, вызывает у этой стаи желание разорвать его, разодрать клыками, загрызть, уничтожить.

Прямо не пятидесятилетний мужик, а рефлексирующий подросток.

Мне что, теперь полагается доказывать, что я к стае не принадлежу? Раз уж мне на эту стаю жаловаться начали.

— Не надо так. Люди — они разные. Друзья у вас есть?

— Ну какие друзья? Не смешите. Каждый в этом мире — сам за себя. Каждый старается урвать свой кусок. Перехватить заказ. Облить другого грязью. Чем человек талантливее, тем больше вокруг него недругов, завистников.

— Леня, Леня, вы же — художник, натура творческая, ранимая. Значит, вам больше, чем кому бы то ни было, нужно человеческое тепло. А вы обо всех скопом людях — так. Что у вас случилось?

— Ах, Жанночка, тепло художнику может дать только Любимая Женщина. Муза. Иначе он не в состоянии ни творить, ни жить. Я очень одинок, Жанночка. Я, можно сказать, смертельно одинок. Вот вы согласитесь быть моей Музой?

Боже сохрани! Только этого мне не хватает. И вообще, за то время, что мы бредем по заснеженной улице, мороз усилился, по-моему, градусов на двадцать. Ног я уже не чувствую. А дома — дети и тепло. И есть хочется. Зачем мне вообще все это надо?

— Ну так как, Жанна? Вы мне не ответили.

— Леня, я страшно замерзла, ни о чем другом думать не могу.