Джейн высовывает язык, но делает так, как ей сказали, заканчивая свою половину и облизывая пальцы.

– Я соскучилась по апельсинам, – говорит она. – Хорошим. Тебе надо начать закупаться продуктами в Чайнатауне.

– Да?

– Да, дома мама водила меня на все рынки каждое воскресное утро и позволяла мне выбирать фрукты, потому что у меня всегда было шестое чувство на сладкое. Лучшие апельсины, которые только можно было найти. Мы набирали так много, что мне приходилось нести их домой в карманах.

Огаст улыбается про себя, представляя крошечную Джейн, с пухлыми щечками и незавязанными ботинками, шагающую от прилавка с фруктами с карманами, полными еды. Она представляет маму Джейн молодой девушкой с убранными в хвост волосами с примесью ранней седины, торгующейся с мясником на кантонском. Сан-Франциско, Чайнатаун – место, которое сделало Джейн.

– Что ты сделаешь в первую очередь, – спрашивает Огаст, – когда вернешься в 77-й?

– Не знаю, – говорит Джейн. – Попробую сесть на тот автобус до Калифорнии, наверно.

– Ты должна. Уверена, Калифорния по тебе скучает.

Джейн кивает.

– Да.

– Знаешь, – говорит Огаст, – если это сработает, к этому моменту тебе будет почти семьдесят.

Джейн корчит рожу.

– О боже, это так странно.

– О да. – Огаст смотрит в потолок туннеля. – Уверена, у тебя есть дом, и он наполнен сувенирами со всего мира, потому что свой четвертый десяток ты провела в Европе и Азии с рюкзаком наперевес. Везде колокольчики. Никакого сочетания в вещах.

– Мебель хорошая и крепкая, но я никогда не забочусь о дворе, – вставляет Джейн. – Там джунгли. Даже входную дверь не видно.

– Ассоциация домовладельцев тебя ненавидит.

Джейн хмыкает.

– Хорошо.

Огаст выдерживает паузу, прежде чем осторожно добавить: