Родион уже наизусть знал, кто и что будет говорить и как себя поведет, когда они вот так собирались все вместе. Он их за это обожал, по праву считая своей настоящей, счастливо обретенной семьей. Все это повторялось из раза в раз, и, с нежностью наблюдая одни и те же сцены, он молил бога только о том, чтобы ничего не изменилось, пока он будет жить и дышать.
Потом наступила ночь, сделалось шумно, весело и так хорошо, как никогда не было хорошо Родиону ни в Москве, ни на островах, ни в когда-то любимой Англии. В гостиной звучал Шопен, и совершенно преобразившийся Антон лелеял в руках свою скрипку, словно любимую женщину, заставляя ее страдать и радоваться. Зоечка ему аккомпанировала так ладно, что, казалось, будто скрипка и старое фортепиано – единый инструмент, издающий волшебные звуки. Но дело было не в инструментах, а в любви этих разных и одновременно единственно подходящих друг другу ребят, по одиночке почти было погибших. Гена и Марьяна были такими же противоположностями, не способными существовать раздельно. И он с Ксаной – тоже.
Родион видел многое – северное сияние, леса Амазонки, крокодиловые фермы, белый песок Мальдив. Но ни под каким предлогом он не променял бы теперь свое провинциальное существование на богатства и красоты современной цивилизации. Для него эта полная трудов жизнь оказалась наполнена особым сакральным смыслом, совершенно не поддающимся анализу цифр и биржевых показателей.
Это был смысл, который пресыщенный комфортом Родион Беловерцев искал всю жизнь, и который ему смог подарить только этот маленький полуостров на южной окраине большой земли. Он изменил Родиона навсегда, и отныне он намеревался отплатить ему преданностью. Это был теперь его Крым, личный. Не российский, не украинский, не раздираемый противоречиями санкций и запретов, высокими ценами и все такой же непрошибаемой коррупцией. Это была его новая, еще не изученная земля. И в свои сорок пять лет он получил самый бесценный подарок – волшебную возможность начать жизнь заново.