– Думаю, нет. Они с Зоей подготовили на твой юбилей какую-то новую сногсшибательную программу – кажется, Шопен. Так мне по секрету проговорилась Зоечка.

– Да, талантливая пара. Не зря мы притащили в Коктебель пианино. Я в Москве такого душевного исполнения ни разу не слышал, хотя по концертам в свое время походил.

Ксана расслабилась, стала смотреть на мелькавшие за окном кипарисы. Именно в этот момент у нее вдруг появилось ощущение, что перезагрузка ее судьбы завершилась окончательно. Неприятная встреча с Жориком на набережной поставила жирную точку в ее сомнениях – а был ли он хорошим мужем и отцом? Может, она его недооценила, не поняла до конца, оказалась плохой женой? Нет, не был. Никогда. И женой она была замечательной, но не для него.

Она внимательно посмотрела на Родиона, такого родного, единственного, с наслаждением потрогала его стриженый затылок и ласково проговорила.

– Муж, я тебя люблю.

– Ты хочешь, чтобы я остановил машину и тебя поцеловал?

– Да. Соскучилась.

Чуть съехав в небольшой «карман» сбоку трассы, Родион остановился, включил аварийку и, отстегнув ремень безопасности, долго и с наслаждением целовал Александру, пока она не стала задыхаться. Сзади трубно посигналил неповоротливый троллейбус, недовольный тем, что «ауди» заняла его место на остановке, но Родион не обратил на него никакого внимания.

– Так хорошо? – его глаза смеялись совсем близко, от кожи приятно пахло.

– Вот теперь да.

Ксана счастливо зажмурилась и снова широко открыла глаза – он по-прежнему был рядом, внимательно гладя в ее лицо.

– Я тоже тебя люблю, жена, ничего больше не бойся.

Довольные этим ярким августовским днем, они отправились в свою крымскую жизнь, которая еще только начиналась, – правильную, счастливую, полную надежд, больших и маленьких дел. Уютный, замечательно красивый Крым бережно покачал их в колыбели дорог – от Симферополя до Феодосии – и к закату солнца принес к шелестящему прибоем морю. Во дворе коктебельского дома уже запекалось мясо на углях, было открыто холодное шампанское, а в углу беседки, когда все отворачивались, Гена по-медвежьи тискал свою ненаглядную докторицу Марьяну, будто не хватало ему на это времени дома. Марьяна шипела, словно рассерженная гусыня, отпихивала Генины лапы от своей груди, но Гена, не обращая внимания, обнимал, прижимал ее к себе и с вожделением вдыхал запах пепельных волос, уткнувшись широким носом в ее худенький затылок. Все делали вид, что не замечали их любовной возни, понимающе отводили глаза.

Когда уставшие Ксана с Родионом сели к столу вместе с Антоном и Зоей, Антон, выпив первую стопку, оживился, начал разглагольствовать о политике, оседлав любимого конька. Почему-то Антон был уверен, что в его обязанности входило развлекать публику. Но тихоня Зоечка так не думала и легонько толкнула его локотком в бок. Он стушевался, виновато заморгал, обнял ее длинной рукой и прижал к себе. Она стала подкладывать ему в тарелку еду, уговаривая поесть, и он, изголодавшись в дороге, начал уминать за обе щеки приготовленное Марьяной оливье. А потом с пляжа вернулась Валентина Захаровна с Катей и маленьким Димой. Передав внука Ксане, она захлопотала возле стола, освобождая место для горячего шашлыка.