С другой стороны, я не ненавидел дождь.

Я поигрывал с косяком и смотрел на Эмери. По сравнению с другими психическими расстройствами это выглядело мило. Она постоянно улыбалась, что было чудом, учитывая то, что, когда дело касалось танцев, у нее совершенно отсутствовала грация.

Ее конечности были слишком длинными для этого. Они мешали ей, когда она кружилась и качалась, из-под футболки выглядывали двухмильные ноги. Какой бы чертовски совершенной она ни была, она не казалась фантазией, поскольку ни один разум на этой земле не мог вообразить подобного.

Эмери поймала мой взгляд.

– Думаешь обо мне?

– Если ты еще не поняла, я всегда думаю о тебе, и мне это нравится так же, как просыпаться по утрам от того, что Роско лижет мое лицо, но это так.

– Думаешь, это похоть? – Проницательный взгляд изучал меня в ожидании ответа на вопрос, который мы всегда обходили стороной.

– Знаешь, что я скажу… Задай это вопрос, когда протрезвеешь, и я отвечу.

Нулевой шанс, что она вспомнит хоть что-то из этого завтра. Эмери не ответила. Она продолжила танцевать, Она продолжила танцевать, одаривая меня улыбкой, которая наводила на мысль, что она знает что-то, чего не знаю я. Дерзкой, но одновременно какой-то милой. Наркотик, вызывающий слишком сильную зависимость, чтобы торговать им.

Я сидел в своей промокшей машине за шестьсот сорок восемь тысяч долларов и жевал размокший косяк. Ее губы бормотали столько слов, что я не мог за ними угнаться, а даже если бы и смог, был уверен, что большинства из них не существовало ни в одном нормальном словаре, кроме ходячего словаря, кружащегося под проливным дождем.

– Твою мать! – Эмери нырнула внезапно на пассажирское сиденье, перевалившись через дверь, пока ее ноги не поднялись в воздух, а голова не опустилась куда-то на уровень пола.

Я отложил косяк.

– Если это – жечь, я в этом не участвую.

– Заткнись. Я спасаю его.

– Спасаешь что?

– Открой багажник и помоги мне подняться.

– Скажи, что ты спасаешь.

– Прошу, Нэш… Просто сделай это.

– Дерьмовое шоу, – пробормотал я, но открыл багажник, открыл дверь, прошел по грязи, обнял ее за талию и прижал к себе, пока нас не разделила только насквозь промокшая одежда.

На груди она баюкала коробку, которую забрала из своей комнаты. Это была жестяная коробка, водонепроницаемая по своей природе, что она и так поняла бы, если бы не чокнулась.