– Я знаю. Прости, Шайло. За многое.

Я напряглась, сердце бешено забилось в груди.

– Ладно. Я слушаю.

Фрэнки, не глядя на меня, теребил в руках салфетку.

– Мой отец умер. Несколько дней назад. Сердечный приступ.

Я откинулась на спинку стула, переваривая услышанное.

– Прости, но сейчас я вряд ли смогу выразить тебе соболезнования.

– Не трудись. Он вовсе не был хорошим.

– Ты это хотел мне сказать?

«Это не может быть все. Пожалуйста…»

У Фрэнки дернулся глаз, и он прижал к нему салфетку.

– Прости, порой так бывает. И нога моя уже не так хорошо слушается. Врачи говорят, это последствия повреждения мозга после той ночи. – Он взглянул на меня одним глазом, ясным, голубым. – Меня избил отец. Не Ронан.

Кафе внезапно исчезло. И всеми мыслями и чувствами завладела надежда, пышно расцветающая у меня в груди.

Я заморгала, пытаясь сдержаться. Не хватало еще, чтобы Фрэнки Дауд увидел мои слезы.

– Что случилось той ночью?

Фрэнки тяжело вздохнул, не отрывая глаз от салфетки, которую крутил в руках.

– Мы с Майки и еще кое-какими ребятами из школы зависали на парковке позади бургерной. Ну, в основном с Майки. Остальным я не особо нравился. Ребята ушли, но мне не хотелось возвращаться домой. – Он поплотнее закутался в куртку. – Отцу вроде как дали год, но потом посадили под домашний арест. После этого все стало по-настоящему плохо. Настолько, что мама ушла, не пожелав взять меня с собой.

Я кивнула, почти физически ощущая исходившую от него боль, как и вонь от нестираной одежды.

– Отец застрял дома без работы. И заняться ему было нечем. Он любил свою работу. Не «защиту и служение», как написано на полицейских машинах. Ему нравилась власть. Он бесился все время. И, вымещая злость на людях, которых считал «преступными отбросами», чувствовал себя лучше.