— Кушать идем? — зову строителей, и те, помыв руки, присоединяются к трапезе, заняв почти все покрывало.

— А почему у тебя картинки здесь? — спрашивает Тихон, жуя курицу и показывая на забитые татуировками руки Камиля. – Ты сидел в тюрьме?

Мы закашливаемся, а Камиль, смеясь, качает головой.

— Не пришлось. Не все, кто делают татуировки, сидели в тюрьме. Некоторые делают их для красоты.

— А почему у мамы нет? Мама не хочет быть красивой?

Камиль, наверное, в шоке, потому что порой логику ребенка не понять.

— Твоя мама и так очень красивая. Ей не нужны дополнительные картинки.

— А тебе нужны?

— Ну вот, думаешь, обратила бы твоя мама на меня внимание, если бы не эти картинки?

— Эй, — торможу я. – Он сейчас захочет себя всего изрисовать, чтобы тоже всем нравиться.

— Нет, Тихон же умный мальчик, — тот серьезно кивает. – Такие картинки можно будет бить, когда тебе стукнет восемнадцать.

— А это когда?

— Нескоро.

— А что это «нескоро»?

Камиль поворачивает голову, делая глаза большими и жалостливыми. Просящими помощи. И я не могу придумать ничего лучше, чем похлопать ладонью по бедру и позвать Тихона отдохнуть на моей коленке.

— Иди сюда, малыш.

Забавно, но дернулись они оба, только Камиль в последний момент понял, что я звала не его.

Я убаюкиваю сына поглаживаниями по голове, а Камиль просто сидит рядом и смущает меня взглядом.

— Что?

— Ты мало про него рассказывала. Я знал, что у тебя есть сын, знал даже, как зовут, но почти не думал о том, что он вообще реален. Почему?