Мне бы плакать по похеренным пяти годам семейной жизни, а я тихо плачу по Камилю.

По тому, что после моего поступка он вряд ли еще раз позвонит, напишет, придет. Да и куда он придет? Он ведь не знает, где я буду жить.

Если честно, я теперь и сама не знаю.

Хотела у мамы, и она вроде даже против не была, но после ее отповеди я вряд ли смогу с ней о чем-то еще разговаривать. Сестра отпадает. Ей и самой негде жить. Можно пожить дома, если можно так назвать квартиру Антона. И при разводе мы ее, конечно, разменяем.

Странно даже, но сейчас я понимаю, что никогда не чувствовала себя там так, как у Софы. Или у Камиля. До сих пор помню, как он говорил о совместной квартире. Наверное, уже тогда понимала, что вряд ли смогу на это пойти.

Жить в сказке.

Это для детей сказки хорошо кончаются, а взрослые сказки заканчиваются ампутированными конечностями и русалками, ставшими морской пеной. Камиль — он… Потрясающий. Но мама права в одном. Рано или поздно ему надоест. Оставит он нас с Тихоном или будет тянуть лямку, думая, что чем-то мне обязан. Не хочу так…

И лучше сорвать это пластырь сейчас, чем потом ампутировать всю ногу.

Антон не гонщик, так что приезжаем мы в город, когда уже стемнело. Привозит он нас в квартиру, откуда я сбежала, почти не забрав вещей. Может быть, и хорошо, что я сюда вернулась. Я вряд ли смогу отпустить прошлое, как следует с ним не попрощавшись.

Дома как обычно Галина Леонидовна. Она здесь не живет, но часто обитает.

На меня она почти не смотрит. Зато прижимает Тихона к себе и несет в его комнату, укладывая спать.

Три месяца, а кажется, что в этой квартире я всегда была чужой. Ремонт, помню, хотела сделать по своему вкусу, ярко чтобы, но не вычурно. Но мать Антона посчитала, что она авторитетнее в этом вопросе, и я не стала спорить.

Вообще не спорила ни с ней, ни с ним. Только однажды, насчет беременности. Да и то быстро угомонилась. Только имя сыну выбрала сама. Имя Филипп, которое так настойчиво советовала свекровь, я сразу отмела, как пыль с полок.

— Ну и долго ты будешь там стоять? — стоит в конце коридора Антон, и я снимаю шлепки. Прохожу по коридору сразу в кухню, почти не заглядывая в комнаты, где обстановка меня всегда удручала. Может, это, конечно, потому что меня почти не выпускали, все время напоминая, что я мать....

На столе стоят чашки с чаем и тарелка круассанов. В чем в чем, а в кулинарных талантах матери Антона не откажешь. Это тоже порой тоже являлось частью упреков и причиной моего лишнего веса.

— Будем молчать? — спрашивает она строго, а я пожимаю плечами. Мне неинтересно с ними разговаривать. – Ну и где ты держала моего внука? В подвале?