Слова ранили меня, как пули.

Я кивнул: нет смысла ей врать. Бонни все поняла в ту минуту, когда очнулась. Она крепче сжала мою руку. После операции прошло лишь несколько часов, а ее пальцы стали ощутимо сильнее.

Она сама стала сильнее.

Уверен, Истон сейчас улыбался, глядя на сестру, где бы он ни был.

Бонни дышала глубоко, в ее легкие теперь поступало столько кислорода, что щеки сразу же порозовели. Она взяла меня за руку и потянула ладонь к своей груди. Я услышал новое сердцебиение, сильное и ритмичное.

Оно было пурпурное.

Когда я с помощью стетоскопа слушал сердцебиение Истона, оно было пурпурным.

– У меня же его сердце, да?

Бонни задала вопрос, не открывая глаз. Потом подняла веки и посмотрела на меня в упор.

– Да.

Ее лицо исказилось от боли. Кажется, в этот миг девушка неуловимо изменилась, словно счастье покинуло ее душу. Окружавшие ее фиолетовые и розовые цвета сменились коричневым и серым.

Даже ее рука, крепко державшаяся за мою, обмякла, а потом Бонни вообще ее отдернула. Я попытался перехватить ее пальцы, но девушка была точно неприступная крепость.

Недосягаема.

Я сидел в ее палате еще два дня, и с каждой секундой та Бонни, которую я знал и любил, отдалялась от меня все сильнее. В какой-то момент я включил в своем мобильном телефоне Моцарта, а Бонни повернулась ко мне и сказала:

– Ты не мог бы это выключить?

Мне хотелось плакать.

Бонни выздоравливала, но ее дух был сломлен. Однажды ночью мне показалось, что она ко мне вернулась. В три часа ночи она проснулась, взяла меня за руку и повернула ко мне голову.

– Бонни?.. – прошептал я.

У нее задрожала нижняя губа, глаза слегка приоткрылись.

– Как может мое сердце быть одновременно здоровым и разбитым?