– Это несправедливо… – говорит он, мотая головой. – Это ведь и мой ребенок.

Мое сердце пытается выпрыгнуть из груди. Я в защитном жесте кладу ладонь на живот. Наш ребенок. Ребенок, которого сотворили мы оба, – наполовину Джейсон, наполовину я. На мгновение меня завораживает прелесть этого действа.

У него был бы такой же цвет кожи, как у Джейсона? Такие же голубые глаза, как у меня?

– Но это мое тело.

Его лицо озаряется неуместной улыбкой, и он закрывает его рукой, заставляя ее испариться. Прямо сейчас он осознает, что итоговое решение действительно только за мной. Разумеется, он имеет право высказаться, но судья здесь – я.

– Тогда зачем ты пришла, если уже все решила? – говорит он дрожащим от гнева голосом. – Почему ты решила прийти сюда и рассказать мне обо всем, а?

Я слишком поздно замечаю в его глазах блестящие слезы. Мое сердце от удивления замирает. Джейсон плачет. Плачет из-за ребенка размером не больше маленькой горошины и сражается за то, чтобы дать ему шанс. Со мной.

Мне не хватает слов, но я во что бы то ни стало продолжаю, отказываясь сдаваться:

– Потому что считаю, что ты имеешь право знать.

– Как это мило с твоей стороны, – благодарит меня он, аплодируя. – Спасибо, Зои. Какое благодушие.

– Перестань меня осуждать.

– И что теперь?

– Не знаю, черт подери! – вскрикиваю я, заставляя лежащего на диване Хана Соло подпрыгнуть. – Я в полной растерянности, понятно?! Я знаю только, что, если я оставлю этого ребенка, мы упремся в тупик. Я говорила тебе, Джейсон, я, черт возьми, предупреждала! Ты вообще осознаешь, сколько силы мне потребовалось, чтобы все это принять? – говорю я, указывая на разделяющее нас пространство. – У меня было одно условие, всего одно условие: не спешить! Ты обещал! Не сказала бы, что то, что происходит сейчас, значит «не спешить».

Он поджимает губы, даже не пытаясь вытереть текущие по его щекам слезы отчаяния. Я хочу лишь одного: обнять его и сказать, что я люблю его, что мне жаль, что все это слишком быстро и что он должен меня простить.