Что до того, кто мертв, а кто жив… Слуга, не знавший, естественно, настоящих имен своих хозяев, описывал выжившего, оставляя полную свободу для интерпретаций: это тот, у кого борода длиннее и которого по-индейски зовут так: «Пьющий мате, как хлопковое поле после засухи». Зато о погибшем было известно, что он носил соломенную шляпу и терпеть не мог рагу из обезьяны-ревуна. Когда слуге показали фотографии, он не узнал ни одного из двух прекрасно одетых безбородых джентльменов.

Итак, всю первую неделю Элен и Анна были страшно подавлены, ничего не ели и постарели на десять лет.

Пресса, радио и телевидение подняли большой шум вокруг их горя, вдвойне интересного, так как над трагедией зависла интригующая тайна, обещавшая, как надежный вексель, еще один театральный эффект по возвращении пленника и соответственно возможность еще раз поживиться сенсацией, уже привлекшей к себе огромное внимание.

Усердие журналистов в разжигании сенсации и постоянные напоминания о том, что сюжет далеко не исчерпан, способствовали, и немало, укреплению духа у обеих женщин. Обратившись к журналам, как только прошел первый испуг, они поняли, что половина их слез пролита напрасно, что одно горе из двух просто беспричинно и что у них есть право (читай святая обязанность) не предаваться отчаянию. Неделю они дрожали при мысли, что один из двоих мертв. Отныне они чувствовали прилив сил при мысли, что один из двоих жив, а рассуждения, как и инстинкт, приводили и Анну, и Элен к очевидному, бесспорному и единственно верному логическому выводу, что умер ДРУГОЙ. Не прошло и месяца, как их убеждения стали твердокаменными. Именно на это время пришелся визит Жака Гайяра-Лабори.

Само собой разумеется, Элен и Анна никогда решительно не объяснялись по поводу, разделявшему их. Какой жестокой надо было быть, чтобы набраться мрачной храбрости и громко сказать: «Открой глаза, посмотри правде в лицо, погиб твой муж, а мой жив!»

Напротив, взаимная приязнь и долг повелевали каждой уважать безумие другой, жалкой в своем ослеплении. По молчаливому согласию в своих разговорах они избегали темы, больше всего их волновавшей, но не поддевать изредка друг друга все-таки не могли.

Скажем, входит Элен в ванную, а Анна перебирает лезвия, которыми брился Роже.

— Интересно, — произносит Анна (вполголоса, будто говоря сама с собой), — почему это Роже никогда не пользовался электробритвой, это настолько удобнее. Хотя с его невозможной щетиной… Бедненький, ему два раза на дню приходилось бриться, вот кошмар!

Элен улыбалась краешком губ, целовала Анну, как целуют ребенка, у которого жар и которому привиделось, что у него в комнате — верблюд, и выходила из ванной комнаты.