В свою очередь, она сама часто и охотно вспоминала — вполголоса и будто говоря сама с собой, — как Пьер был буквально помешан на чае (он его литрами пил!) и как он любил мясо под соусом в любом варианте, а особенно — рагу («только вчера мне его мама сказала: еще ребенком он уже обожал рагу!»).

Анна кивала с неприкрытым сочувствием, в душе хорошо зная, что Роже в день выпивал больше чая, чем Пьер за неделю и что своим волосяным покровом Пьер тоже никак не мог похвастаться.

— Кстати, — говорила она, — я что-то давно не вижу соломенной шляпы, которую ты в прошлом году купила Пьеру в Биаррице. Она была великолепна…

— Да, лучше просто не бывает, — отвечала Элен, — это ведь синтетическая, она настолько мягче соломенной…

А потом они делились со своими подругами (то есть каждая со своей) тем, насколько больно смотреть, как Анна (или Элен, в зависимости от случая) носится со своими фантазиями и отказывается примириться с действительностью. Что до нее, так она (Элен или Анна) не чувствует в себе мужества открыть свояченице глаза на правду.

…А ведь это была бы ей добрая услуга. К чему отвергать очевидное? В самом деле, не только рассказ слуги совершенно ясен, главное состоит в том, что нельзя предположить, будто с Пьером (или с Роже, в зависимости от случая) что-то случилось, а я, его жена, где-то в душе не почувствовала бы этого, ну, не знаю… знак бы или весть какие-нибудь были?..

Подруги всегда соглашались, ведь каждая, по крайней мере однажды в жизни, теряла кого-то из близких и прекрасно помнила, что в момент несчастья — обычно ночью и на расстоянии сотен километров — этот близкий человек звал ее по имени, она из скромности никому никогда об этом не говорила, но теперь, по прошествии времени, прекрасно это помнит, да, прекрасно!

Так и провели Элен и Анна первые месяцы своего псевдовдовства, бесконечно повторяя свои блестящие умозаключения и бесконечно утверждаясь в своих версиях произошедшего; им удалось достичь такого состояния безмятежности, что все близкие этому просто поражались.

Пришла зима, и суровая, очень суровая, одна из самых суровых за последние сорок лет, и снега в Альпах легли так красиво, как это бывало только на памяти жителей Савойи. Обе молодые женщины повздыхали, что должны отказаться от удовольствия поехать в горы, где мускулы становятся крепче, а легкие чище, но ведь нельзя же бегать по лыжне, умирая от счастья, когда со дня на день ждешь возвращения любимого. С другой стороны, отказ признавать свое вдовство логически исключал сидение взаперти, в одиночестве и в меланхолии. И потому им пришлось принять довольно много приглашений. Зима, когда и волки выходят из леса, привлекла к ним в дом целую стаю друзей Пьера и Роже, которые почли делом чести скрасить двум молодым женщинам бремя ожидания: время об эту пору тянется медленно, и день прибавляется не больше, чем на вершок. Элен и Анна с ностальгическим восторгом обнаружили пепел на коврах и запах мужского одеколона в креслах. Друзья часто повторяли одну и ту же фразу: