- Не так уж он здоров, как разглагольствует эта деревенщина, - сказала Маргарита в сердцах. - Она бы могла быть и половчее! Я внимательно осмотрела мальчика: у него, похоже, ножка вывихнута, надо вправлять… и на шейке огромный кровоподтек.

- Покажи мне его, - прошептала я, давясь слезами.

Она чуть ослабила завязки кружевных пеленок, стараясь не потревожить сон ребенка. Я внимательно вглядывалась в личико своего сына. Над смуглым лобиком вился темный пушок. Он был, кажется, темноглазым брюнетом, по крайней мере, пока. Нежно-нежно я провела пальцем по бархатным щечкам сына, коснулась крохотных губок, отведя ворот рубашечки, осторожно потрогала большой синяк на шейке.

- Вот видите, - сказала Маргарита недовольно. - Какова умелица!

Не отрывая палец от кровоподтека, я вспомнила, как трепетала за жизнь этого малыша прошлой ночью. Жизнь эта висела на волоске, и его шейка, трогательно тоненькая, как стебелек, могла сломаться в любой момент. Мой мальчик мог задохнуться, погибнуть в муках, так и не встретившись со мной. И я не ощутила бы его тепла, его дыхание не обогрело бы мне щеку… Дикий ужас обуял меня при мысли об этом, я лихорадочно вздрогнула, качая головой.

- Нет, Маргарита. Нет. Женевьева тут вообще ни при чем. Послушай, ты не знаешь… То, что он жив, - это уже счастье. Все остальное пройдет. Я сама… сама разглажу этот синяк, от него и следа не будет. Господи, от какого ужаса мы спасены!…

Маргарита не сводила с меня глаз.

- Похоже, я чего-то не знаю, мадам? Ваш супруг… вмешался в роды?

- Вмешался… - Я слабо улыбнулась. - Благодаря ему это дитя дышит. Он вспомнил, что мельком наблюдал в Индии, когда из любопытства учился медицине.

- Да неужели такое бывает… ну, чтобы знатный господин разбирался в эдаком?

Я снова не сдержала улыбки, хотя она и была сквозь невысохшие слезы:

- Выходит, на мое счастье, бывает. Выходит, Александр один на миллион… истинная редкость в этом мире.

- И это ваш муж! - потрясенно проговорила Маргарита. - Ей-Богу, никогда о таком не слышала!

Она еще некоторое время размышляла, шевеля губами, и я понимала, что она обдумывает услышанное. Скорее всего, она искала подобные случаи в своей памяти, вспоминая то, что ей приходилось видеть на протяжении сорока лет службы в Версале, но, видимо, так ничего и не вспомнила. Оставив это занятие, она осторожно придвинула ребенка ко мне, уложила его мне на плечо.

- Маленький так плакал за вами, так чмокал губками. Ох, жаль, что вы его не обняли сразу после рождения!

Я обняла его сейчас, когда, чуть поднатужившись, повернулась на бок. Легко-легко уткнулась лицом в животик малыша, в самый ворот пеленок, пропитанный его непередаваемым детским запахом, погладила крошечные смуглые ручки, переплетая свои пальцы с его хрупкими пальчиками, похожими пока что на паучьи лапки, увенчанные крошечными розовыми ноготками.