Оба ребенка были здоровы. Реми рос и развивался отлично, с каждым днем прибавляя в весе. Молоко Констанс шло ему на пользу, превращая его в настоящего крепыша. Кровоподтеки сошли, он казался безукоризненно сложенным. Своей смуглостью мой младший сын, в отличие от Филиппа Антуана, удался в темноволосый род дю Шатлэ. О Реми, наверное, можно будет сказать, что он - вылитый Александр. Разве только его глаза, если останутся такими же черными, заставят вспомнить о моей итальянской крови.

Сейчас у него точно были мои глаза, а может быть, даже глаза моей матери Джульетты Риджи - темные и блестящие, как камешки, омытые морской водой.

Я подолгу бывала в Гран-Шэн, проводила с Реми довольно много времени, пока Констанс отдыхала, гуляла с ним на открытой террасе замка… но, конечно, поскольку малыш жил в отдалении от меня, мне не удавалось быть к нему настолько близко, как была Констанс. Вот почему ликование графини, которое она так открыто выказывала на крестинах, немного задело меня. Я почувствовала, как игла ревности кольнула меня в самое сердце - и это не в первый раз.

- Я рада, Констанс, что Реми не в тягость для вас, - сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более ровно, и несколько даже стыдясь своих чувств. По идее, я должна была бы чувствовать к подруге только благодарность. Откуда же это напряжение в моем тоне?

- В тягость? Даже не думайте об этом, Сюзанна! У вас и без того полно дел. Слава Богу, мы с Пьером Анжем свободны от любых преследований власти и можем полностью посвятить себя детям.

Реми забеспокоился у меня на руках. Чуть отвернув чепчик, я поцеловала сына в лобик и вынуждена была со вздохом передать графине: ребенок явно хотел есть.

- Конечно, мы голодны, - проворковала Констанс, прикладывая ребенка к груди. - Столько волнений во время этого торжества! Ну, ничего, я живо успокою моего малыша…

Она бросила на меня быстрый взгляд и, будто извиняясь, поправила сама себя:

- Нашего малыша, конечно.

Сидя в кресле, я наблюдала, как мой сын, давшийся нам с Александром так тяжело, сосет чужую грудь. Реми был здоров и доволен, мне не в чем было упрекнуть подругу, но какой-то червячок сомнения шевелился в душе. Как на грех, вспоминались сетования Элизабет, запреты Анны Элоизы… На чем основывалась их осторожность? Надобно было пристать к ним с расспросами и вытащить из них правду… Но, с другой стороны, могла ли я заниматься всем этим тогда, когда Белые Липы были захвачены, Александр пленен и едва ли не подвергнут расстрелу, а сам Реми - голоден и несчастен?