Она всё так же неспешно, боясь меня разбудить, оттянула ткань «боксёров» вниз, и вот мой нижний друг уже возвышается над темно-синей тканью, своим видом демонстрируя готовность к сексуальным приключениям. В тот же миг я открыл глаза.

– О, мсье не спит, – почему-то перейдя на французское обхождение, сказала Максим и улыбнулась.

– Мадемуазель, если вы будете продолжать в том же стиле, он набрызгает вам на ладошку, – ответил я и потянулся к мажорке. Мы принялись целоваться, но Максим при этом не забывала совершать свои нижние движения. Она то сжимала мой член, словно древко флага, натягивая кожу вниз, пока полностью не обнажится головка. То отпускала его, и мягкая поверхность стремилась закрыть кончик, непривычный к тому, чтобы долго оставаться без защиты.

– Максим… пожалуйста… – я принялся шептать, сам не зная что. Мне с каждой секундой становилось всё лучше, будто нырнул обратно в то сладкое состояние, именуемое дрёмой, когда ещё не спишь, но уже и не пребываешь в реальности, но предвкушаешь отдых. Только в моем случае про отдых пришлось забыть: все-таки секс – это своеобразная работа. В конце которой высшая награда – это протяженный, сотрясающий до основания оргазм.

Так и случилось. Не знаю, где Максим такому научилась, или это мое тело так легко поддалось на искушение её умелых пальцев, но я затрясся, достигнув апогея наслаждения. И, как обещал, обильно залил свою любовницу, которая продолжала гладить мой прибор до тех пор, пока тот не вернулся к изначальному, расслабленному состоянию.

Всё то время, пока мажорка мастурбировала мне, мы продолжали целоваться. Такого я прежде не испытывал – оргазма, усиленного влажными ласками языков и губ. Оказалось, что это намного усиливает нижние ощущения, придавая им ванильный привкус романтики и… наверное, любви. Да, мне теперь всё больше кажется, что я люблю Максим. И это уже не обычный интерес к яркой личности, не похоть, не тривиальная симпатия и не влюблённость, а именно та любовь, о которой все, наверное, в молодости мечтают.

– Я… Максим… я люблю тебя… – выговорил, когда наши губы прекратили соитие, но были ещё так близко, что едва соприкасались.

– И я люблю тебя, Саша, – прозвучало в ответ.

Руки мои обвивают тело мажорки, прижимаюсь к ней и кладу голову на плечо. Она делает то же самое, и обоим всё равно, что пальцы у Максим мокрые по той самой причине, о которой стало известно несколькими мгновениями назад.

Не знаю, сколько мы так сидим, грея друг друга телами и сердцами, что бьются, как мне кажется, в унисон. Но потом все-таки вспоминаем о цели нашего путешествия, разъединяемся. Максим достает из бардачка упаковку влажных салфеток, помогает мне совершить гигиенический моцион, а я – ей, тщательно вытирая каждый палец на правой руке.