Костер угасал, но несколько крупных сучьев еще пылали. Пользуясь тем, что сани и лошадь закрывают его от других обозных, Хастен упал на колени задом к костру и рукой в варежке вслепую ухватил один из горящих сучьев. Немного вытянул его из костра; выворачивая шею назад, следил, чтобы не утащить на снег – там погаснет. Потом прижал к суку связанные запястья.

Сначала ничего не почувствовал. Потом появился жар. Жар усилился. Хастен терпел, передвинув в самый жар то место, где на запястьях находились веревки. Тянул, дергал, проверяя, не достаточно ли их уже пережгло.

Нагрелись овчинные рукавицы. Вовсю несло паленым волосом и кожей – пока овечьей, не его собственной. Но и свою кожу припекало все сильнее. Хастен дергал веревки. Кожу жгло, а веревки держались все так же крепко. Хмурясь и рыча от боли, он терпел.

Полулежа на снегу, Хастен не удержал равновесие и упал, чуть ли не в костер. Обжигать лицо было ни к чему, и он отодвинулся. Жар немного спал – проклятая головня приугасла. Если сейчас притащится этот сучий сын Годыня, то попытка закончится обгоревшими варежками.

Хастен повернулся лицом к костру, выбрал головню покрупнее и пинком выкинул ее на утоптанный снег. Снова сел на колени задом к ней и прижал связанные запястья к багровой пылающей пасти. Острые зубы огня так и впились в кожу – от боли перехватило дыхание, Хастен застонал сквозь стиснутые зубы, зарычал, рванул…

Руки свободны! Обгоревшая веревка треснула. Живо скинув раскаленные варежки, Хастен принялся бешено тереть обожженные руки о снег. Боль приутихла – он знал, что лишь ненадолго. Рукавом смахнул слезы с глаз.

С лесу на опушке трещало – безделяй[68] Годыня возвращался с охапкой хвороста, которая не давала ему свободно проходить между деревьями. То и дело он что-то ронял, но, не желая трудиться напрасно, останавливался и подбирал один сук, чтобы тут же уронить другой. Понятно, почему за это чучело никто замуж не пошел и почему отцы его отправили на войну, надеясь, что убьют.

Хастен подобрал рукавицы и обрывки веревки. Надеть рукавицы не успел – бросил в сани и сел сверху, по-прежнему держа руки за спиной.

Годыня подошел к костру, ничего не видя за охапкой хвороста, и бросил ее возле огня, благополучно скрыв под ней те головни, что выбросил Хастен.

Из-за горы раздался еще один удар, потом треск, потом ликующий крик сотен голосов.

– Ворота! Ворота взяли! – радостно орали возчики.

Кто-то, в возбуждении махнув рукой на лошадь, побежал в обход горы – один, другой. Годыня тоже было дернулся, но остался на месте.

Зря…