Мирава пошла в избу Хастена. Из хозяев и здесь не осталось никого – Озора и Дивея были мертвы, Хастена держали где-то отдельно от всех, дети сидели с пленными женщинами. Зато везде лежали и сидели русы, говорившие меж собой сразу на двух языках, виднелись их мешки, короба и прочие пожитки.

На крышке большой Дивеиной укладки Мирава заметила уже засохшие пятна крови. Замок – отличный железный замок, еще Хельв его делал в молодые годы, – был выломан топором. Да уж, в этой укладке нашлось что взять: и серебро, и бусы, и шелковое платье, и тонкое белое полотно.

Вздохнув, Мирава подняла крышку. Мешочки с зельями в малом сусечце были перевернуты, но не тронуты – сильный травяной запах говорил об их содержимом. Протянув к ним руку, Мирава вдруг вспомнила, для чего они предназначены, и ее пробрала дрожь.

Вот зачем боярин Свин… Свенельд спрашивал о самых знатных женщинах в городе. Спрашивал, не она ли – воеводская жена. Вовсе не о выкупе он думал, а о самой лучшей спутнице, которую мог дать брату на тот свет… У вятичей такого обычая нет, но от Хельва она когда-то слышала, что у русов это водится.

Руки опустились. Это что же, она должна сама помочь русам… помочь отправить Уневу на тот свет?

Уневу? Ту, с которой они вместе пряли всю зиму, слушали страшные сказки Годомы… Пытались погадать…

«Твой муж у меня в руках, и я могу лишить его жизни в один миг…» – вспомнился ей низкий усталый голос. Голос человека не злобного, но привыкшего не отступать.

Но если она откажется, разве это спасет Уневе жизнь? Ту все равно отправят вместе с убитым русом, но только… она не попадет с ним к богам. Не лучше ли, если избавить ее от смерти невозможно, избавить хотя бы от страданий и страха?

«Это не для тебя», – сказал ей Тальвор, как будто был почти рад за нее. Мирава начала медленно перебирать мешочки, надеясь, что сумеет отличить по запаху те страшные травы, что отворяют смертные очи на бессмертное. Но сама ничего не видела – впервые за все это долгое время слезы слепили ей глаза.

* * *

Прямо на лугу, где летом стояли шатры, сейчас были решеткой выложены кладки дров – одна самая большая, еще пять поменьше. Пошли на них переложенные соломой и хворостом бревна от разобранных в Тарханове клетей – высохшее за много лет дерево обеспечит жаркое пламя. На малых крадах лежали по четыре-пять тел русов, убитых при сражении за городец, а на верх самой большой была водружена лодка. В лодке лежало тело того боярина, которого две немолодые вдовы обмывали и наряжали в дорогой кафтан. С ним были его пожитки – оружие, еще одежда, утварь, посуда. Блестел возле головы начищенный шлем, справа меч с золоченой рукоятью – такое сокровище, что только на небе ему и быть. Когда привели женщин, русы уже закололи черного быка из тархановского стада; голову и ноги его положили в лодку, к ногам покойного, туша лежала в шкуре в ожидании разделки для поминального пира. В корзине сидел черный петух, к саням был привязан бурый пес – черного в Тарханове не нашлось.