– Легко, Марин.

Оставить Чарушиных в счастливом неведении, конечно, не получается. Сирена «скорой», выманивает их спуститься на первый этаж, когда я уже куртку на жене застегиваю.

– Все под контролем. Мы в роддом.

Чтобы не волновались, о самом падении решаю умолчать.

– Ой… Ну, с Богом, – осеняет нас крестом мама Таня.

Никогда не видел, чтобы так делала. Наверное, у Лизки научилась.

– В «Радугу» же, да? – уточняет Артем Владимирович. Накидывая свою куртку, киваю. Он добавляет: – Мы сейчас соберемся, и следом.

Не факт, что рожать сегодня не будет. Но объяснять это времени нет. Поэтому просто выходим и грузимся в «скорую».

Маринку тут же раздевают, кладут на кушетку и подключают к каким-то приборам. Салон заполняет четкий ровный ритм сердцебиения нашей крохи. Я невольно вздыхаю. Только вот Маринка спокойнее не выглядит.

– Дань… Я тебе не сказала… – выдает вдруг, судорожно стискивая мою ладонь. – У меня еще кровь пошла…

Говорит мне, а реагирует врач.

Я, мать вашу, не способен.

– Много? – уточняет, продолжая водить датчиком. Быстро. Не так, как на плановом УЗИ. Пока смотрю на эти стремительные движения, в глазах скапливается жжение. – Сколько крови вышло?

– Примерно как при месячных… – всхлипывает Маринка.

И внутри меня происходит такая встряска… С трудом удается скрывать физически то, что эмоции вырвались и заметались по нутру.

– Отслойка плаценты. Одна четвертая всей площади.

Я закашливаюсь. Чтобы остановить это, прижимаю ко рту кулак. Кисть дрожит, как крепко я ни стискиваю пальцы.

– Это очень плохо? – задушенно шепчет жена.

– Милая… – вздыхает врач, задерживая на ней ласковый, будто материнский взгляд. – Это среднетяжелая степень преждевременной отслойки плаценты. Сейчас ребенок в порядке. Но он уже начинает испытывать гипоксию. Это нельзя игнорировать. Кроме того, если отслойка будет прогрессировать, счет пойдет на секунды. Пока еще есть время, но… – не договорив, женщина жмет какие-то кнопки на столе. – Будь сильной, милая.

Я содрогаюсь так, что, кажется, между лопаток пролегает трещина.