Подавшись вперед, упираю локти в колени. Сцепляю руки и, прижимая их ко рту, прикрываю веки. За ними рябит, будто видения проносятся.

Горящие глаза. Улыбка на губах. Ветер в волосах.

Бах, бах, бах… Разрывается за грудиной сердце.

Держись. Слышишь, Маринка? Только держись, родная.

Это не должно длиться так долго. Не должно, но длится!

Каждая чертова секунда ожидания отбирает у меня не меньше, чем по году жизни. Ну и пусть. Сорю этими годами, словно ебаный годовой миллионер. Меняю их на любовь. Меняю и меняю, а алчной смерти все мало.

Открываю глаза, когда осознаю, что больше не могу сидеть на одном месте. Поднимаюсь на ноги и начинаю расхаживать по периметру.

Детский крик отчего-то является для меня неожиданностью. Он пронизывает насквозь, оглушает и ослепляет. Заставляет замереть, резко превращая мою плоть в камень.

А потом… Сердце оттягивается, словно снаряд в рогатке. Отстреливает оно люто и тут же принимается колотиться с такой силой, что я едва не теряю равновесие.

– Поздравляю, у вас дочь, – впопыхах информирует выскочившая из операционной медсестра.

Это короткое сообщение разрывает мой мир на «до» и «после». Волну хлынувших эмоций я не выдерживаю. Грудь раздувается, но я задыхаюсь. Потому как распирает ее отнюдь не кислород. Мышцы сокращаются спазмами. Плечи несколько раз резко подскакивают. Что-то рвется внутри. Опаляет, за миг сжигая дотла.

Я отворачиваюсь, чтобы надавить пальцами на веки и совершить вдох.

– Все хорошо? – хриплю, снова встречаясь взглядом с медсестрой.

– Да, хорошо. Здоровая девочка. Два килограмма семьсот грамм.

– А жена? Как моя жена?

– С ней еще работают.

– Что это значит?

– Состояние критическое. Но врачи продолжают бороться за ее жизнь.

И вот тогда я умираю.