— Раздевайся.

Только спустя долгое мгновение до него дошло, что приказ касается Олега. Зачем?! И почему перед его глазами-то? А долбанный братец неспешно стянул штаны, под которыми — вот неожиданность-то! — ничего не оказалось. Кроме крепкого такого стояка. Не часто приходилось Вадику до сих пор лицезреть олегово достоинство столь близко (помнится, один раз всего и был, в ту, самую первую общую сессию), хоть и щеголяли они голышом практически всегда во время сессий. И всё же… зачем?

Непонимание вызывало напряжение, но тут его отвлекли. Весьма качественно так.

Между половинками скользнули прохладные влажные пальцы и ощутимо придавили анус, впрочем, не стремясь проникнуть внутрь. Вадик прерывисто вздохнул и прикрыл глаза. Фиг с ним, с Олегом. Сейчас важнее, что происходит с его собственной задницей.

Вскоре давление прекратилось, а пальцы приласкали промежность, слегка помассировав и вызвав приятные волны тепла, потом поиграли с мошонкой, обхватили ствол, скользя вверх-вниз, слегка сжимая… Хотелось двинуть бёдрами, потереться о дарящую наслаждение руку, но верёвки не давали. Оставалось лишь прерывисто дышать и слегка постанывать. И снова пальцы замерли у входа. Покружили, плотно прижимаясь, и начали ритмично то надавливать, то отпускать. От ощущений голова шла кругом. А когда пальцы вдруг исчезли, Вадик даже вскрикнул разочарованно.

За спиной раздался смешок, а член с яйцами плотно обхватило что-то тугое. Ууу… кольцо! Он жалобно всхлипнул и получил ощутимый шлепок по заду.

— Пупсик, мы же не хотим, чтобы веселье закончилось слишком рано? Я могу в таком случае очень расстроиться… Поверь, тебе это не понравится, — о, он верил, вполне.

А потом его просто унесло: от мягких, несмотря на угрозу, действий, от постепенного растяжения, а потом и внезапной предельной наполненности.

Боль заставила взвыть в голос. Но, несмотря ни на что, возбуждение и не думало уходить — яйца едва не звенели, в голове шумело, а на каждое, слабое и осторожное пока ещё, движение игрушки из горла рвались жалобные всхлипы. Вот теперь он точно принадлежал Верхней весь, с потрохами. В буквальном смысле. И осознание этого штырило, невзирая на довольно болезненные ощущения.

— Что-то наш мальчик загрустил. И тонус немного потерял. Раб, позаботься, чтобы моя куколка потерялась в ощущениях.

Пульс на миг замер и пустился вскачь — Вадик помнил, как было сладко-стыдно в [тот] раз помогать Олегу, но больше Лира ничего такого не приказывала, слава богу. А теперь вот и ему довелось на себе почувствовать.

Долгий глухой стон перешёл в короткие выдохи-вскрики — леди, почувствовав, что он готов улететь, начала двигаться. Вот теперь он верил и про резко, и грубо, но всё равно это было просто офигительно — метаться между чувством неприятной наполненности, лёгкой уже, тянущей боли, осознанием своей полной принадлежности Верхней и стыдливым, нежеланным удовольствием от ощущения чужой руки на члене.