– Нужно выяснить, можно ли учиться в двух институтах одновременно, – говорила Варя, перешагивая слякоть.

И мы игнорировали тот факт, что первая специальность толком еще и не выбрана.

Тетя позвонила в середине января, когда праздники уже отгремели. Я разговаривала с ней односложно и отказалась мириться с Викой.

– Дженни, вы должны поддерживать друг друга всю жизнь. И не забывай, ты находишься в более выигрышном положении. Ты богата. Дорогая, мы всегда должны быть уверены, что в трудную минуту, ты окажешь нам помощь. Мы же вырастили тебя… А это, поверь, было нелегко. Надеюсь, деньги тебя не испортили.

Эти фразы я слышала от тети уже не в первый раз, создавалось впечатление, что ей и не о чем больше поговорить со мной.

Не удовлетворившись нашей беседой, Марина Аркадьевна позвонила Егору и потребовала организовать нашу встречу в ближайшее время. Скорее всего, интуитивно она чувствовала, что я ускользаю, и, если меня не схватить сейчас, то потом будет поздно.

Пообщавшись с Мариной Аркадьевной, Егор вернулся к столу, положил на тарелку кусок мяса, налил в стакан воды и небрежно произнес:

– Уверен, твоя тетя больше не станет нас беспокоить. Будешь ли ты скучать?

– Нет, – ответила я.

Егор стал меньше обращать на меня внимания, но я точно знала, что он заходит в электронный дневник и изучает оценки. Если мы встречались за завтраком или ужином, то он либо читал журнал, либо писал сообщения в мобильнике. Взгляды, направленные в мою сторону, были быстры и коротки. Но каждый раз у меня оставалось ощущение, будто после них на коже появляется жгучий след.

Мое отношение к Егору несколько изменилось, но я не смогла бы объяснить, какие именно перемены произошли в душе. То я вспоминала болезненную сцену в кабинете, когда мне грозила ссылка в Питер, то приближалась и обжигала история с Морозовым, то вспыхивал новогодний разговор бабушки и Егора, то меня настойчиво звал припрятанный чертополох… Временами я начинала необъяснимо нервничать и приходилось расхаживать по комнате, чтобы успокоиться.

Иногда Егор не ночевал дома, и я догадывалась, что он оставался в своей квартире. В такие редкие дни я почти всегда устраивалась с книгой в гостиной и читала до трех ночи. Меня мучила бессонница, но я с ней не очень-то и боролась.

Чертополох я часто доставала из верхнего ящика письменного стола. Смотрела на него или рисовала, но надела лишь однажды в школу, когда нужно было выступить с проектом перед несколькими классами и комиссией. Брошь стала нравиться еще больше, и это несколько смущало.

Несмотря на то, что бассейн прогревался в любое время года, меня, в отличие от Егора, не тянуло плавать зимой. И первый заплыв в этом году я совершила лишь второго апреля. На меня, конечно же, нахлынули воспоминания, и вечер я провела в комнате Павла. Мне нравилось здесь рисовать, я даже не таскала туда-сюда альбомы и краски, а просто оставляла их на письменном столе.