Отец молчал, продолжая буравить ее взглядом.

— Да, может быть, я не самая образцовая дочь. Может, я действительно в чем-то не оправдала твоих надежд, твоего доверия… Я знаю, что та история в десятом классе здорово тебя подкосила. Да, я тебя подвела. Но только мне было ничуть не легче, а даже тяжелее, чем тебе! — закричала Динка. — Я понимаю, что мой позор лег тенью и на тебя тоже… Но ты переживал о том, что люди судачат за твоей спиной, а я все эти месяцы переживала реальную травлю и ненависть — прямо в лицо!

Губы отца чуть дрогнули, словно он собирался что-то сказать, но звука не последовало.

— Ты ни разу не дал мне понять, что на моей стороне, — обвиняюще продолжала Динка. — Ни разу не успокоил, не приободрил, не пожалел, не сказал, что защитишь меня от обидчиков. Наоборот — все время подчеркивал, как сильно я опозорила тебя и всю нашу семью, — Динка закусила губу и покачала головой, словно впервые осознавая весь масштаб случившегося с ней ужаса. — А потом, наконец, в моей жизни появился человек, который — единственный — захотел вытащить меня из всей этой грязи, защитить меня… сделать то, что должен был сделать отец! Но ты предпринял все возможное и невозможное, чтобы нас с ним разлучить.

Динка всхлипнула и неловко, как ребенок, вытерла слезы рукавом.

— Я знаю, что в мечтах ты видел меня другой. Представлял для меня иное будущее… Но только я живу свою жизнь, а не воплощаю твои амбиции! Дети — это не раскраски, которые можно раскрашивать в любой цвет по своему усмотрению. Почему вы, родители, бываете такими слепыми и безжалостными? Почему вы совершенно точно уверены, что лучше знаете, что детям можно делать, а что нельзя? Почему не разрешаете нам учиться на собственных ошибках… и не ругать нас потом за эти ошибки, а объяснять, что это всего лишь опыт. Почему, папа, почему? — она захлебывалась слезами.

Отец сделал какое-то движение, словно пытался коснуться Динкиной руки, но ладонь его бессильно упала обратно на постель. Он по-прежнему не произнес ни слова.

— Мы ваши дети. Но мы не ваша собственность! Вы не имеете права отнимать у нас телефоны, перехватывать наши письма, бить по лицу… Нельзя так обращаться с теми, кого любишь… нельзя, нельзя, нельзя! — не выдержав, она разрыдалась в голос и, вскочив, выбежала за дверь, так и оставив в отцовской спальне таз со всеми купальными и гигиеническими принадлежностями.

…Затем она долго стояла на кухне и курила в открытое окно, пытаясь успокоиться и как-то справиться с колотившей ее крупной дрожью. Нужно было вернуться к отцу и завершить начатое — помыть его, переменить одежду, дать лекарства, покормить, в конце-концов… но она не могла себя заставить. Ей было физически плохо от мысли, что придется снова тащиться в опостылевшую до печенок комнату, видеть перекошенное ненавистью лицо, слушать выплевываемые отцом ругательства…