— Вернись к себе, пожалуйста. Мне нужно поговорить с папой, — с механическим равнодушием прошу я.

— Уверена?

— Как никогда.

Дарий обнимает меня чуть крепче и целует в волосы, подбадривая и успокаивая. У меня теперь есть поддержка, такая, о какой я и не мечтала, поэтому даже самая страшная правда не кажется смертельной. Дарий молча покидает квартиру, шагаю к чайнику и включаю его, щелкая кнопкой.

— Выпьем чаю? — ласково предлагаю я, обернувшись к отцу. — Снимай куртку и проходи.

Он грустно кивает и стягивает теплую куртку с плеч. Заправляю постель и достаю крошечный раскладной столик из шкафа, папа тут же забирает его у меня и устанавливает перед кроватью. Завариваю чай, пальцы обжигают горячие керамические стенки чашек, но я спокойно переношу их и опускаю на стол. Садимся с папой рядом лицом к лицу, он первый отводит взгляд, принимаясь наблюдать за танцующим в воздухе паром.

— Я слушаю, — говорю приглушенно.

— Это не лучшая тема для разговора в день рождения, — невесело хмыкает он.

— Все уже случилось. Не могу сказать, что сильно удивлена, и все же хочу понимать ситуацию целиком.

Папа тяжело вздыхает, действительно тяжело, словно его грудь сдавливают невидимые цепи. Не одна я мучилась все это время, мы все болтались на этой виселице.

— Она хотела сделать аборт? — спрашиваю я напрямую.

— Да, — хрипло отвечает папа. — Я был против, поэтому… настоял на своем. Сделал ей предложение, собрал родителей и сказал, что женюсь. Малышка, прости меня. Прости за все. У меня нет оправданий, нет ничего, что могло бы все исправить. Я любил твою маму, и когда появилась ты, полюбил и тебя. Я так надеялся, что…

— …она тоже меня полюбит, — с осколками разбитого сердца, впившимися в горло, заканчиваю я.

— Мне очень жаль. Даже сейчас, спустя столько лет…

— Двадцать, если быть точным, — подсказываю я, горько усмехаясь.

— Я не вижу правильного выхода, дочь. Не понимаю, что должен был сделать. Ты — лучшее, что могло бы со мной случиться, и я не жалею о своем решении, но…

— Она винит тебя, да? Говорит, что ты испортил ей жизнь. Я часто слышала эти слова, когда вы ссорились, но только теперь понимаю, что именно они значат.

Папа тянется к чашке, его пальцы дрожат, губы сжаты, а лицо серое. Ему больно, ему было хуже, чем мне или матери, потому что он один нес на себе груз вины, который мы обе на него возложили. Ситуация сложная, с какой стороны не зайди, везде тупик или пропасть. Я сама не вижу правильного варианта для того, чтобы исправить прошлое, зато точно знаю, что поможет нам в будущем. 

— Пап, — тихо зову я, и взгляд застилает пелена слез, — посмотри на меня.