– Ну, подумаешь, на одну грешную душу стало бы на земле меньше.
– Ну, подумаешь, на одну грешную душу стало бы на земле меньше.
– Жень! – воскликнула я и из глаз полились слезы. – Как ты можешь так говорить!
– Жень! – воскликнула я и из глаз полились слезы. – Как ты можешь так говорить!
– Тише! – прошептал Женя, но было поздно, Егорка вовсю завертелся в коляске и, сделав потягушки, открыл глаза. – Ну вот! Взяла и разбудила пацана!
– Тише! – прошептал Женя, но было поздно, Егорка вовсю завертелся в коляске и, сделав потягушки, открыл глаза. – Ну вот! Взяла и разбудила пацана!
– Ничего, ему всё равно пора вставать, а то ночью будет плохо спать. Дай мне его.
– Ничего, ему всё равно пора вставать, а то ночью будет плохо спать. Дай мне его.
И Женя, наклонившись к коляске, взял Егорку на руки и протянул его мне.
И Женя, наклонившись к коляске, взял Егорку на руки и протянул его мне.
– Знаешь, но я одного не могу понять, почему ты вернулась?
– Знаешь, но я одного не могу понять, почему ты вернулась?
– Залепить пощечину!
– Залепить пощечину!
– А-а-ах вот оно что! Теперь ясно! – и он ехидно улыбнулся.
– А-а-ах вот оно что! Теперь ясно! – и он ехидно улыбнулся.
– Просто когда Макс вышел на улицу и позвал меня, в голове что-то щелкнуло, и мой мозг начал свою кропотливую работу. У меня перед глазами стояла та девушка, но я не помнила тебя, твоих глаз. В конце концов, ты же должен был меня заметить. Дверь я не тихо закрывала.
– Просто когда Макс вышел на улицу и позвал меня, в голове что-то щелкнуло, и мой мозг начал свою кропотливую работу. У меня перед глазами стояла та девушка, но я не помнила тебя, твоих глаз. В конце концов, ты же должен был меня заметить. Дверь я не тихо закрывала.
Женя ничего не ответил лишь обнял меня, а я приложила Егорку к груди и заговорила о другом:
Женя ничего не ответил лишь обнял меня, а я приложила Егорку к груди и заговорила о другом: