Наконец, Моник взяла трубку.

– Слушаю! – прозвучало отстранённо и по-деловому.

– Моник, привет, это Эжени…

– О, здравствуй! Как ты себя чувствуешь? – Тон голоса мгновенно изменился. Теперь казалось, что бывшая подруга говорит вкрадчиво, осторожно взвешивая каждое слово.

«Может у меня и правда паранойя?» – промелькнула мысль, а следом за ней сразу же вторая, ворчливым голосом Макса: – «Как известно, даже если у вас паранойя, это не значит, что за вами не следят!»

– Спасибо, всё в порядке! Меня уже выписали…

– Это замечательно!

– … а ещё меня уволили из музея, ты уже в курсе?

Моник тяжело вздохнула.

– Конечно, я знаю, Эжени. Видела бумаги, и Фабрис говорил… Мне очень жаль. Поверь, мы с ним пытались убедить мсье Роше, что… – она замялась. – Одним словом, он был непреклонен.

От того, как она мимоходом упомянула Эдуара, у Жени мурашки побежали по плечам.

«Так это он настоял на моём увольнении? Или Моник снова мне врёт?»

– А ещё я была в полицейском участке, общалась с комиссаром Салазаром. – Женя покосилась на Кристиана и тот одобрительно кивнул – мол, давай, прижми её. – Знаешь, что он мне заявил?

– О… – по возгласу было непонятно, что Моник имеет в виду. – И что же?

– Оказалось, моя версия событий… тех, из-за чего произошёл пожар в башне… отличается от той, которую сообщила ты!

В конце фразы нервы Жени сдали, и последние слова она практически выкрикнула. Кристиан тут же взял её за свободную руку, призывая не паниковать. А в трубке воцарилось молчание. Наконец Моник успокаивающе произнесла:

– Мне жаль это слышать, Эжени. Не расстраивайся, пожалуйста. В этом нет ничего позорного или стыдного, если ты видишь вещи немного по-другому. Не так, как все остальные. Со временем всё наладится, нужно только следовать рекомендациям специалистов.