Маркус выбрал последнее место в ряду, чтобы обеспечить им наибольшее уединение. Через несколько мгновений машина остановилась и гул мотора стих, но Маркус крепко сжимал руль. Потому что он нервничал и потому, что приходилось держать руки подальше от нее, пока она не будет готова к прикосновению.

Он всматривался в ее покрытое пятнами лицо и скомканные салфетки у нее на коленях, челюсть болела от напряжения, он испытывал жгучую потребность утешить ее. Она молчала.

– Эйприл… – наконец произнес он с хриплой мольбой. – Я не знаю, что произошло с твоей мамой, и не знаю, где я напортачил, но я, очевидно, это сделал. Прости меня.

Он думал, что понял. Ее отец был козлом, и ей не нравилось находиться в его обществе. Если Маркус будет отвлекать этого человека, она сможет провести время с матерью и пережить поездку в родительский дом. Проще простого.

Только вместо этого она страдала. Очевидно, что он совсем не помог, а бросил ее на произвол судьбы. Его кожа горела от стыда, что он невольно оставил ее в беде. Ужасное ощущение! Самое худшее.

Может, он просто недостаточно внимательно слушал? Или она рассказала ему меньше, чем он понимал, меньше, чем ему было необходимо, чтобы поддерживать и защищать ее? И если так, то как он умудрился не заметить такое явное упущение?

После очередной мучительной паузы Эйприл наконец ответила на его извинение. Ее резкие и внезапные слова прозвучали пугающе громко в тишине салона:

– Мой отец ненавидит толстых. Включая меня. Мама хочет спасти меня от осуждения людей вроде него, поэтому постоянно дает советы по поводу моего тела. – Она сжала дрожащие губы. – Сегодня я сказала ей, что больше не буду приезжать к ней, если они идут в комплекте, потому что у меня нет никакого желания видеть его. Потом я сказала, что совсем перестану общаться с ней, если она не перестанет обсуждать мое тело.

Металлический привкус во рту. Он прикусил что-то до крови – губу, щеку или язык, и это казалось правильным. После того, что она только что сказала, должна пролиться кровь.

Вот дурак. Бывают козлы, а бывают… Он даже не знал, как назвать ее отца.

Даже сейчас, зареванная, с пятнами на щеках, Эйприл сияла в льющемся в окно солнечном свете. Как ее отец может не видеть ее красоты или ценности, как мог отвернуться от дочери, которая должна быть его величайшей гордостью, Маркус не понимал.

А мать. Родная мать!

В каком-то смысле это было даже хуже, верно? В конечном итоге на пренебрежение зловредного отца наплевать легче, чем на нечаянные оскорбления от матери.

Брент не стоил ни секунды времени Эйприл, ни одной ее слезинки. Но Джо-Энн…