— В таком случае присядьте вон там, у двери. — По раздраженному голосу Люси и ее напряженному прищуру было понятно, что ни черта она в сестру не поверила. Она переехала к нам больше года назад и не была особо в курсе старых сплетен.

Люся срезала Василисину повязку и стала прощупывать мышцу, стараясь перехватить мой взгляд, но я смотрел лишь на сидящую на стуле у двери мою занозу, которая, в свою очередь, всячески избегала встречаться со мной глазами. Но по застывшему лицу и сжатым губам я уже понимал, что в реальной заднице. И каждый раз, когда Люся называла меня «Арс» или «мое солнце», явно нарочно стараясь придать своему голосу более чувственное звучание, чем обычно, я будто чувствовал, как на градус температура падает. Таким темпом скоро вокруг Васьки по стенам и полу изморозь поползет. Вот же попал!

— Я настаиваю на рентгене. Пойдем, солнце мое, я тебя провожу, чтобы без очереди! — проворковала Люся, чуть погладив мое плечо, в чем явно не было никакой необходимости.

— Не думаю, что он нужен, — практически огрызнулся я, чуть отстраняясь.

В отличие от Васьки Люся — взрослая женщина, прошедшая через неудачный брак, так, что ясен пень, делала все намеренно и осмысленно. Так и хотелось рявкнуть, чтобы прекратила это нервомотство, но, сделай я так, оказался бы в глазах Василисы хамлом, орущим на женщину, которая еще и помощь мне оказывает. Су-у-ука-а-а!

— Здесь я доктор, и мне лучше знать, — Люся попыталась слегка надавить на меня голосом. Но, извини, дорогая, как бы там ни было, ты не входишь в число тех, кто может себе позволить себе со мной подобное.

— А я здесь пациент, доктор Рыбникова, и в моей воле отказаться, — я нарочно подчеркнул формальное обращение и щедро бухнул льда в каждое слова, хотя уже понимал, что это ничего не исправит. Василиса смотрела только на свои расцарапанные колени и выглядела как человек, который больше всего на свете хочет уйти отсюда прямо сейчас. Причем, если сначала она выглядела сердитой и желающей защитить свои границы, включающие и меня, то сейчас казалась просто грустной и даже смирившейся. Твою мать, ей же пары минут достаточно для того, чтобы построить в голове какие-то гребаные лабиринты и крепости, которые мне за сто лет не распутать и не снести. Ущерб нанесен, и хрен знает, как это расхлебывать. Повезло так повезло тебе, Сеня. Развеселое прошлое с размаху пнуло тебя под зад в самый неподходящий момент. Самое хреновое, что мне сейчас уже настолько паршиво физически, что голова варить отказывается, и все, что я мог — это пялиться на то, как разрушается на глазах зыбкое строение нашей зародившейся близости.