— Ой, да ладно. Можно подумать, сидеть с новорожденным проще, чем за компьютером. Быстро не спи и слушай сюда.

— У-у-у-у…

— Помнишь, мне приснился сон про Седенького нашего? Как он рыбку золотую ловит — и удочкой, и сетью, и нифига не получается. Ну, помнишь?

— Угу, — пробурчал сквозь сон Шон, примостившийся на самом краю широченной кровати, большую часть которой занимала большая медицинская клеенка, застеленная белыми пеленками, где вольготно раскинулся морской звездочкой тихо посапывающий Егор Дмитриевич. Леся, приподнявшаяся на одном локте, прицелилась и пнула ногой засыпающего мужа.

— Леся, бессовестная ты.

— Это ты бессовестный. Немедленно открой глаза и слушай. Так вот, Седой. Ловил он рыбку удочкой — не поймал, ловил сетью — ускользнула. А как руки открыл, так она сама и заплыла. Ты что, не помнишь тот сон?

— Помню, помню, — вяло отозвался мужчина.

— Ты теперь понимаешь, что именно мне тогда приснилось? Это же сон про Русалку его был. Про Васю.

— Леся, — теряя терпение, прорычал сквозь зевоту измученный Шон.

— Митя, мне только что Геша приснился. Как он идет по лесу какому-то странному и видит птичку — яркую такую, пеструю, в силках запуталась, ранена и вот-вот помрет. А он полез на дерево и спас ее.

— Алилуйя. Можно спать?

— Шон, ты дурак совсем? Ты когда научишься меня слышать? Ты с Машкой Плодожоркой когда последний раз разговаривал?

— Причем здесь Машка?

— Просто ответь.

— Ну, перед ее поездкой во Вьетнам.

— А когда она уехала?

— Да с неделю уже.

— А когда вы созванивались или списывались последний раз после ее отъезда?

— Э-э-э, ты к чему это?

— Мить. Нехорошо мне. Честно — нехорошо и тревожно. Иди звони ей. У них уже утро, должна ответить. Если поднимет трубку — скажи, чтобы была предельно аккуратна, ни с кем не знакомилась и никому ни в чем не помогала. Иди немедленно.