Я смотрю на профиль Ваньки, моего чужого ребенка, неожиданно, за совсем короткий срок, ставшего родным, и думаю, что никогда за всю мою жизнь, исключая детство в доме бабушки и дедушки, я не была настолько счастлива.

До встречи с Ванькой я жила и не понимала, насколько бессмысленная у меня жизнь. Насколько слаба и нелепа моя позиция “хата с краю”, насколько пусто вокруг меня…

Так бывает, когда человек с рождения слепой и просто не знает, что есть на свете цвета, и считает себя вполне полноценным и счастливым… А потом ему делают операцию, и он прозревает… И мир вокруг наполняется красками.

Вот и у меня мир наполнен сейчас красками, и мне странно вспоминать себя, ту, майскую усталую замотанную женщину, считавшую, что у нее все хорошо…

Где-то далеко она, потерявшая в борьбе за выживание что-то важное, какую-то еще одну часть себя, ту, что чище, что легче. Ту, что умеет различать краски…

Ванька мне это все открыл одним своим присутствием. Надо же, как бывает…

У меня нет розовых очков, я понимаю, что дальше будут сложности. И сам Ванька не особенно простой парень, и его отец тоже…

Но я справлюсь.

Хотя бы ради сохранения вот этого ощущения покоя и счастья внутри нашего маленького мира.

Мы тормозим у дома, Ванька выскакивает первым, придерживает мне дверь… И вдруг замирает, смотрит поверх моей головы:

— Чего ему от тебя надо?

Я поворачиваюсь и вижу машину Хазарова, ту самую, личную, которую он частенько водит сам.

Стекло со стороны водителя опущено, и Хазаров, в солнечных очках, сидит и смотрит на нас с Ванькой. Но из машины не выходит.

— Не знаю, о чем ты, — отвечаю я растерянно.

— Все ты знаешь. — щурится Ванька зло, — это его машина. Вы все-таки спите опять?

— Ваня!

— Что Ваня? Ты мне обещала.

— Обещала.

— И нарушаешь. Опять.

— Ваня!