Мария Алексеевна замолчала на мгновение, губы побелели, идеальный маникюр в кровь.

– Он винился. Во всем признался. Клялся-божился. Просил Ромке не говорить. Его сын. Его гордость! – горько улыбнулась. – Мы после той подлости не спали вместе. Мне стало плевать, где он удовлетворял свои потребности. Был ли верен, как обещал или нет. Я думала эта мерзавка больше не появится, поэтому предала сына. Своего первенца. Не стала разбивать святую веру в надежного отца. Я не простила Андрея, но я любила того, человека, каким он был много лет. Я на кладбище именно к нему хожу. С ним говорю, а не с тем подлецом, каким сделал его возраст. Я забыла того Андрея. Мой Андрей так бы не поступил! Его я защищала, когда молчала. Только его.

– Мария Алексеевна… – я подала ей стакан с водой.

– Ты только на Ромку не примеряй образ отца. Мол, так же поступит. Никто не может знать наперед. Тут только надееться, верить и любить. – свекровь вздохнула тяжело. – А мальчик… Пусть будет мне напоминанием, что произошло со всеми детьми из-за моего молчания.

– Стоит ли себя мучить? – я не понимала, для чего эти жертвы? Кому лучше станет? Разве мальчику хорошо будет в качестве своеобразной «кары»? Если я чего-то не могла, то заявляла об этом прямо. Нести крест – это вообще не мое.