— У тебя план созрел? — подталкивает Илья мысль Никиты.

— И отличный. Закрутить с ней и мучить Лавра этим, бесить. Чтобы его драгоценная Синеглазка на глазах крутила с другим, другого полюбила и вечно перед глазами маячила, только…

— Только ничерта у тебя не вышло.

— Оказалось, у вас любовь-морковь, — смеётся, словно ничего глупее в жизни не слышал. — Что ты в ней, Лавр, нашёл? Она же скучная.

— Зато ты весёлый.

Хмель ещё гуляет в крови Никиты, делая его откровеннее, лишает тормозов. Ему нельзя пить, тогда он может любые секреты выдать врагу. И я этим бессовестно пользуюсь — мне нужно, чтобы он сам всё выболтал, дальше уже дело за малым.

— Камеры, конечно, уже лишними были, — сокрушается Илья, бросая на меня быстрый взгляд из-под полуопущенных ресниц. — Всё-таки девчонку жалко.

— Ну, она могла не выбирать Демида, — пожимает плечами. — Всего-то. Но было весело, такой сюрприз.

Он смеётся и снова делает большой глоток вина. На бледном лице пятна лихорадочного румянца. Как бы Никита не выпендривался, он нервничает, и это хорошо.

— А вообще, Лавр, меня от тебя тошнит, — выплёвывает, вытирая винные капли с губ и по новой заводит свою песню: — Все тебя любят, чуть ли не молятся. Звезда. А я что? Чем я хуже? Почему должен всё время в твоей тени быть? Знаешь, сколько девчонок со мной знакомились только для того, чтобы к тебе ближе быть? Куда не пойдёшь, кругом: «А почему Демида нет? А Лавр придёт? А можешь ему номерок передать?» Жаль, что тебя из команды не выперли, очень жаль.

— Ты бы проспался, идиот, — с сожалением в голосе замечает Илья и, кивнув своим мыслям, прячет телефон в карман. Я знаю, что делал Обухов всё это время — снимал на телефон тайком, потому и уселся в кресло напротив Никиты. Не знаю, что будем делать с этой записью, но пусть будет.

Никита закуривает, положив руку на спинку дивана, молчит.

— Это от тебя меня тошнит, — признаюсь и наливаю стакан воды, жадно пью, но в горле такой комок отвращения, что насилу несколько глотков получается сделать.

Никита, решивший вылить на меня всё своё дерьмо, говорит:

— Я вообще не понимаю, за что такому голодранцу, как ты, всё должно было на голову свалиться. Чудесное обретение папули, да не абы какого, богатого. Это ж надо. Лучше бы ты в своей глуши остался, да там под забором и сдох вместе со своей вирусной мама…

И вот тут я не могу удержаться. Все обещания летят к чёрту. Если бы он не трогал маму, если бы только он её не трогал. Только не её.

Торпедой лечу вперёд, но Обухов быстрее — он будто был готов к моему срыву: бросается вперёд, наперерез, сбивает меня с ног, как заправский регбист. В солнечном сплетение вспышка глухой боли, а перед глазами кровавые пятна.