Телефон начинает звонить уже через минуту.

Это Фролов, но чтобы ему ответить, мне нужно собрать себя в чертову кучу!

Я плачу, глядя на то, как его вызов прекращается и начинается опять. Это повторяется трижды, прежде чем я все же беру трубку.

— Ал-ло… — задерживаю дыхание.

— Я же сказал, дуй домой! — свирепничает он. — Где ты?

— Уж-же… подд-нимаюсь… — вру, все еще не дыша.

— Ты в тачке, я даже отсюда слышу, — шикает. — Ты плачешь?

— Нне-т…

— Ты во дворе?

— Уг-гу…

— Сейчас спущусь…

— Не ннадо! — требую. — Я-я.. сама!

— Я иду, — кладет он трубку.

У меня отлично получается плакать и злиться одновременно. Я злюсь на него. Потому что нельзя не злиться, когда он делает, как считает нужным, игнорируя все вокруг. А мне всего лишь нужно чертовых пять минут наедине с собой!

Завтра он уедет.

На целый год.

Последний месяц он, как одержимый, заканчивал внутреннюю отделку дома. Торчал в нем с утра до вечера, наседая на рабочих так, что у них на спинах должны были появиться следы от воображаемых плетей. Он заставил их выполнить условия договора точно в тот срок, который был прописан черным по белому, а потом еще две недели они устраняли все небрежности, которые допустили. Он закрыл работы на прошлой неделе, а два дня назад он его продал. Дом. За сумму, которая покрыла расходы раз в пять. Покупатель нашелся за сутки, потому что проект новаторский, в городе и окрестностях всего пара таких домов. Сейчас это новое веяние. И у него… есть свой стартовый капитал. Деньги, которые он выручил от дома и те, который он выручил от продажи своей машины. За ней вообще приехали из Москвы. Это было вчера. Он продал свою машину вчера.

Его ответ родителям свелся к тому, чтобы полностью ограничить финансовую зависимость от них. Таким образом он отсекает и любую другую. Чтобы их общение зависело только от него. От его желания или… нежелания.

Он не желает.