Услышав резкий треск копыт другой лошади, налетевшей на барьер, он немедленно отреагировал, резко потянув поводья Фру-Фру влево.

Вронский постоянно спрашивал себя, почему он просто не позволил опытной Фру-Фру сделать правильный инстинктивный выбор и поддался страху. Если б он этого не сделал, была бы лошадь еще жива?

Первые мысли Графа, когда он упал, были об Анне. Наблюдает ли она за ним (а он знал, что наблюдает) и будет ли еще любить после того, как увидела всю глупость его упрямства. Только позже, когда рентген показал отсутствие внутреннего кровотечения, и парамедик перевязал пострадавшему ребра, Мерф и Беатрис рассказали Вронскому, что произошло с Анной. Она в слепой панике, не обращая ни на кого внимания, выбежала на поле, отчаянно желая узнать, в порядке ли юноша. Услышав это, он впервые с момента начала скачек улыбнулся, но кузина продолжила, сообщив, что Александр и Элеонора тоже были на трибуне, появившись там за несколько минут до старта, и остроумно описала их впечатляющее фиаско.

– Прямо кот, – говорила Беатрис, – выкарабкавшийся из сумки Анны. Никогда не видела невозмутимого Гринвичского Старика таким… нервным.

Вронский снова и снова писал ей сообщения через приложение с игрой «Слова», но она так и не ответила ему.

XVIII

Вронский любил послеобеденный чай, хотя никогда не признался бы в этом другому мужчине. Ему нравилась красота деталей, трехъярусные серебряные подносы, прекрасно вылепленные птифуры на верхнем уровне, сэндвичи без корочки с деликатесами – на среднем и рассыпчатые булочки внизу. Он обожал крошечные рогалики со взбитыми сливками и ароматным джемом, но больше всего любил острый кисло-сладкий лимонный курд, попросту говоря, заварной крем.

Граф несчетное количество раз по всему миру дегустировал с матерью послеобеденный чай, но самым любимым для них обоих оставался тот, который сервировали в выходные дни после бродвейского шоу.

А этот чай с Женевьевой стал самым ужасным из всех. Как только сын сел напротив матери, она нахмурилась.

– Ты плохо выглядишь, Алексей, – сказала она. – Тебе нужно подстричься и немного подзагореть, у тебя ужасный цвет кожи.

– Я тоже рад тебя видеть, мама, – ответил он, оглядывая зал в поисках кого-либо, кто мог бы послужить буфером. Его внимание моментально вернулось к матери, когда она хлопнула ладонью так сильно, что лиможский фарфор подпрыгнул и задребезжал.

– Я вышибу из тебя сарказм, если ты не будешь осторожен, – прошипела она. – Сегодня неподходящий день, чтобы испытывать мое терпение, мне совсем не весело.