Мне интересно, что было в тринадцатом, но я слишком сильно волнуюсь, чтобы задавать ненужные вопросы. Хотелось бы, чтобы Кристина просто… не знаю, поехала куда-то, ее водитель заблудился. Но точка на карте не двигалась, и с каждой секундой надежда на это исчезает.

Некоторое время Герман обзванивает водителей. Из обрывков разговоров мне становится ясно, что Крис никто не забирал, охрана понятия не имеет, где Крестовская. Беспокойство все растет и растет, подкатывает тошнота. Но, может, Крис все еще с Игорем? Если они уехали вместе, водитель им не нужен, Игорь в последнее время предпочитает ездить сам. И, возможно, я нагнетаю. Где-то в самом центре города, в шикарном кабинете дорогого психолога, Крис рассказывает о своих бедах, а Игорь ждет ее в приемной.

И тут мы.

Только вот телефон, определяющийся в промзоне, пугает до дрожи в коленях.

– Ладно, возьму Ромку и Виталю, съездим и посмотрим, – говорит Герман.

Я вскакиваю с дивана. Сидеть и ждать не смогу.

– Анна Артемовна, вы остаетесь, – строго говорит охранник.

– Но…

– Я за вас головой отвечаю. Мало ли что.

– Герман! – Я готова повиснуть у него на руке. – Пожалуйста! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста-а-а!

– Нет!

– Ну пожалуйста! А если что-то случилось?

– Вот поэтому и нет!

– Но если что-то случилось с самой Крис? Я в том смысле, что вдруг она расстроена? Я умею ее уговаривать! Я ей уже два раза помогала, она вчера узнала, что я ее сестра, она может глупостей наделать, я с ней поговорю! Представь, сколько времени вы потеряете, если она где-нибудь в этой промзоне на мосту стоит?!

Я намеренно его пугаю, в то, что Крис замкнет настолько, я не верю. Но в глазах Германа мелькает сомнение.

– Пожалуйста! Если уедешь без меня, поеду на метро! Сам думай, где мне безопаснее: с тобой в машине или шарохаться по промзоне. Карту я запомнила, адрес тоже.

Наконец он сдается:

– Хорошо. Из машины не выходить. Сидеть тихо. Без моего разрешения даже не дышать. Все понятно?

Я киваю и надуваю щеки в знак того, что понимаю его указания в буквальном смысле. Герман строго смотрит, как на ребенка.

Но цель достигнута. Я еду.