— Так-то лучше. — Он смеется, когда я корчу ему рожу. — Нет смысла подчиняться требованиям в самую последнюю секунду, — говорит он, пожимая плечами. — Вперед, бунтарь. Покажи им.

— Пошел ты, — огрызаюсь я.

— Сам иди.

Мое сердце подскакивает к горлу, когда я поднимаюсь по ступенькам. Я не должен был выступать с прощальной речью. Гаррет Фостер из шахматного клуба претендовал на эту честь, сюрприз-сюрприз, но когда Джарвис Рид попросила меня написать речь для нашей выпускной церемонии, я, как ни странно, был вынужден согласиться. Правда теперь не уверен, что это была хорошая идея.

Я жду в стороне от сцены, пока директор Харкорт закончит свою речь. Она говорит о гордости сообщества и о том, как далеко мы все продвинулись за те четыре коротких года, что были студентами в Вульф-Холле. Как политик, пытающийся произвести хорошее впечатление, она ни словом не обмолвилась о репортерах, которых полиции пришлось оттеснить к подножию дороги, ведущей в гору. Она ни хрена не говорит о том факте, что наш старый преподаватель английского языка, который убил одну из наших одноклассниц, был приговорен к смертной казни в штате Техас этим утром за убийство трех других девочек в разных школах.

Вся эта церемония — фарс. Но это действительно знаменует конец путешествия, которое никто из нас не забудет, и за это я благодарен.

После десяти ошеломляющих минут Харкорт, наконец, уступает свое место на подиуме и передает его мне. Выражение лица угрюмой сучки, когда она проходит мимо меня, классическое: «Не облажайся, Дэвис. Не устраивай сцен».

Как будто она знает меня или что-то в этом роде.

Я не выучил наизусть подготовленную речь, поэтому читаю ее прямо со скомканного листа бумаги, лежащего передо мной. Хотя не стесняюсь перед большими толпами людей. И ходил по подиумам по всему миру и привык к тому, что люди пялятся на меня. Однако я не привык говорить перед толпой и, признаюсь, нервничаю.

Микрофон жужжит, посылая обратную связь из динамиков, установленных по обе стороны сцены, когда я прочищаю горло.

Отлично.

Я снова очищаю его, на этот раз немного дальше от микрофона. А затем начинаю.

— Сегодняшний день знаменует конец кошмара, который, казалось, никогда, блядь, не закончится.

— ПАКС! — Харкорт выглядит так, словно вот-вот умрет прямо на месте. Среди собравшейся толпы я слышу удивленные, резкие вдохи, смешанные с едва сдерживаемым смехом.

Я игнорирую неистовые хлопки директора Харкорта и продолжаю.

— Наши родители бросили нас на вершине этой горы и ожидали, что мы будем процветать. У большинства из нас получилось. Мы выполняли все задачи, которые от нас требовались, пока мы были здесь. — Я поднимаю глаза перед следующей частью, выискивая в толпе лица постарше — люди, одетые в полные военные регалии и строгие костюмы, все сидят прямо, как шомпол, как будто они, блядь, хозяева этого места. — Я хочу, чтобы вы знали, что мы также приняли здесь тонну наркотиков и разрушали себе мозги, пока занимались этим. Мы нашли миллион способов нарушить закон и не попасться за это. И одного из нас убили. Да, уверен, что все слышали о смертном приговоре, который был вынесен сегодня утром в Техасе. Думаю, что могу говорить за весь мой выпускной класс, когда скажу, что никому из нас не будет грустно покидать Вульф-Холл. — Я делаю паузу, натягивая на лицо улыбку, которая ни в коем случае не может выглядеть искренней, ни по форме, ни по содержанию. — Я ненавидел почти все занятия здесь, и не мог дождаться конца каждого дня, чтобы убраться отсюда к чертовой матери. Считаю, что мне повезло, что мне не пришлось на самом деле жить здесь, иначе я, вероятно, поджег бы это место.