— Это означает, что пора перестать быть ежом, который от своей боли свернулся в ком и теперь колет иглами всех, кто пытается подойти и помочь. — Вы ничем мне не поможете, — ответил я, глядя в окно. — Моя жизнь кончилась. Я буду до конца дней говорящим овощем, которому мама утку меняет…

— Не будешь, — сказал твёрдо Вадим. — А даже если у тебя и не получится — ты обязан попробовать и взять себя в руки. Матери твоей как тяжело — ты о ней не думаешь?

— Думаю… — ответил я. — Может, меня проще усыпить? Не знаю, людям такое делают или нет?

— Вот такое матери не смей сказать, ты понял? — нахмурился Вадим. — У него все шансы есть поправиться, а он тут ноет, как девчонка. Не стыдно тебе?

— Мне уже всё равно, кто и что думает об овощи с уткой под кроватью, — сказал я, глядя в стенку. — Зачем вам такая обуза, как я?

— Да потому что мы любим тебя! — заявил Вадим, и я даже повернул голову на него. От него таких слов я никогда не слышал. Он сказал “мы” — значит, имел в виду не одну маму и Назара. — И нам всем тяжело, вдвойне тяжело, когда мы видим, что ты сдался и лапки сложил. Когда ты гонишь нас, хамишь, не слушаешь врачей. О матери хотя бы подумай! И ей будет легче, если ты возьмёшь себя в руки и начнёшь думать о выздоровлении, и тебе будет лучше — у тебя появится твёрдый шанс встать.

Я молчал. Знаю, что делаю больно матери. Но никак не получается смириться с моим теперешним состоянием…

Смогу ли я встать станет известно только после того, как зарастут все сломанные кости и мы начнём упражнения и разминки. Нет никакой гарантии, что мне это поможет… Я слишком долго пролежу поломанный… Чем дольше — тем меньше шансов встать. Кому я теперь такой буду нужен?

— Перестань на нас гавкать, Данил, — снова заговорил Вадим. — Давай поможем друг другу. Зачем ты отталкиваешь и ранишь самых близких, тех, кто наоборот тебе способен помочь выбраться из этого всего?

— Я не хочу быть никому обузой…

— Ты не обуза, — покачал головой отчим. — Мы все готовы бороться за тебя. Кроме тебя самого. Почему вот ты ту девочку прогоняешь? Тебе же плохо без нее, я знаю. Твоё плохое настроение больше всего связано с ней, так ведь? Она рвётся к тебе в палату, она не сдаётся, хочет продолжать общаться, хоть и знает о твоей проблеме — замечу, временной! — а ты её гонишь.

Упоминание о Бэмби вызвало новый приступ боли в груди.

Да потому что… Потому что я не желаю ей жизни с инвалидом! На что я теперь годный?

Я не хочу, чтобы она видела меня таким вот: беспомощным, которому требуется утка…

— Нет никаких гарантий, что эта травма — временная… — ответил я.