Надо же – Роберто не смог оставить ее в беде! Но какой же урод этот Питэр! А Роберто теперь только укрепится в своем негативном мнении об Эле, сочиняющей небылицы о приличных людях. Но она так устала от всего, что уже все равно. Эта горечь в душе просто не может подняться выше. Потому что выше некуда.

Спустя несколько дней незнакомый англичанин заговорил с Элей в супермаркете, с ней не раз так пытались здесь познакомиться. Этот был высокий, светло-рыжий, с правильными чертами и серыми глазами, очень симпатичный. Но после всего пережитого в Эле вдруг возникла некая преграда для новых знакомств. И она не могла переступить через нее даже под угрозой возвращения в свой адский поселок. Потому что тебя могут опять не понять, не принять – в отношениях меж людьми это случается сплошь и рядом. В принципе, все то и дело походя ранят друг друга, не обязательно нарочно, чаще просто не замечая. Или понимая превратно, даже если оба твердят про одно и то же. Но, как показывает практика, выяснение отношений помогает редко, чаще лишь запутывает все еще больше. Как у них с Роберто. Но Эля пока не готова держать удар – вернее, выдерживать новые. Она и так сплошной синяк! В прямом и переносном смысле.

Все же Эля понимала, что неправильно себя ведет. Что надо идти к людям, и они обязательно помогут – не первый и второй, так третий. Вернее, не первые сто, так сто первый. Кто-то да подаст руку помощи человеку в беде!

А если она первая поможет кому-то в чем-то, то и ей помогут охотней. Одна бабушка-собачница утром вдруг сказала: «Вы такая милая девушка! Я всегда так рада вас видеть». Позже Эля видела, как эта старушка, сгорбившись, с трудом тащит пакеты с едой. Эля хотела кинуться помочь донести – но тут ее позвала Джейн. Если найти эту бабулю, помочь ей по хозяйству, то эта старая леди оставила бы жить у нее за помощь. Им было бы вместе хорошо, двум одиноким душам, согревающим друг друга.

А может, и нет: «Отец не зря повторял, что я ужасна и никогда и ни с кем не смогу ужиться! Как и Макс. И Роберто. Мужики изменяли мне, предавали меня – потому что со мной что-то не так. Лучше не буду портить жизнь этой милой бабушке». Побои вместе с сильным недостатком сна окончательно дезориентировали Элю: теперь она была готова винить себя во всем плохом, что с нею в жизни приключилось.

Еще она смертельно устала, причем душевно куда больше, чем телесно. И не могла уже сама себя вытаскивать из жизненных трясин. Карнеги был, конечно, прав: сначала будь внимательным сам, чтоб и к тебе в ответ тоже проявили внимание. Потом все может перерасти в настоящую дружбу с взаимной поддержкой, у Эли так бывало не раз. Но теперь ей хотелось необъяснимого чуда, без ее первоначальных авансов – чтобы кто-то пришел и спас: «Даже несмотря на мою ужасность. И что я чужая, и что выгоды от меня никакой». Причем она понимала, что это далекие от реальности ожидания – но была уже не в состоянии протянуть руку за милостыней сострадания и милосердия и открыться кому-то, пусть даже совсем чуть-чуть. Да, тридцатый или сто первый встречный обязательно поможет – но только перед этим придется иметь дело с теми, кто равнодушно пройдет мимо или посмеется над чужими проблемами. Или захочет использовать, ничего не отдав взамен – с мужчинами такой исход особенно вероятен. А она сейчас всего этого не вынесет. Потому что есть пределы у любой внутренней силы.