К сожалению, с ее племянником на диване у него в гостиной это было невозможно.

Дин что-то бормотал по телефону, когда Майк ответил:

— Каким бы заманчивым ни было это предложение, Ангел, вынужден отказаться.

— Тогда на сеновале в сарае? — тихо предложила она, чтобы слышал только он. — Я принесу одеяла. Мы можем расположиться на сене.

— Милая, я люблю тебя, но мне не нравится идея — заниматься сексом в сарае, когда твои родители находятся в гостиной. Не можешь дать мне послабление?

Ее лицо смягчилось от «люблю тебя», глаза вспыхнули так, что член у него затвердел.

Все это произошло за считанные секунды. И это было захватывающее шоу.

— Хорошо, я буду хорошей, — пробормотала она.

— Ценю это, — пробормотал он в ответ.

— Ты совсем растеряла весь свой ум! — закричал Дин, Дасти напряглась рядом с ним, и они оба перевели взгляд на Дина Холлидея.

Майк тоже напрягся, когда увидел, что отец Дасти снова покраснел, уперев кулак в бедро и склонив голову, глядя на свои ноги в носках.

Некоторое время в комнате стояла тишина, затем пауза прервалась, заговорил Дин.

И Майку было больно слышать то, что он говорил, хотя он никогда не был особенно близок с этим мужчиной, был знаком с ним, уважал и шутил по разным поводам на протяжении двадцати пяти лет.

Должно быть Дасти реагировала еще сильнее, пока они слушали Дина, Майк повернулся к ней и крепко обнял другой рукой.

— Я тебя не узнаю, — измученно прошептал Дин. — Я не могу понять, почему ты это делаешь со своей семьей, весь этот подлый обман по отношению к своей невестке, племянникам, которые недавно похоронили отца, и почему ты твердо стоишь на своем. Я не могу этого понять. И не хочу. То, что ты решила оспорить завещание своего брата, заранее проигрышное дело, еще большего обострив отношения с семьей, не говоря уже о средствах, которые Ронда может использовать для своих детей, поскольку все мы пытаемся сохранить жизнеспособность нашей фермы. И что еще хуже, ты чертовый адвокат, и ты знаешь, что дело проигрышное, и все же ты лезешь на рожон. Назло. Из жадности. Я не понимаю, что происходит, но никто из нас не может сказать о тебе ничего хорошего. Как будто ты не моя дочь. Я не знаю, кто ты такая. Не знаю, и с этой минуты, Дебора Холлидей, я не хочу знать.

Затем он захлопнул телефон, бросил его на диван и уставился на него, подняв руку, чтобы провести ею по задней части шеи.

Затем опустил руку и оглядел комнату.

— Она будет оспаривать завещание, — сообщил он собравшимся, хотя мы и так уже знали. — Она уже начала процесс. Ее переговоры с Рондой были попыткой привлечь Ронду на свою сторону.