Поэтому, нанося на ногти Дасти потрясающий темно-бордовый лак, который ее мама подарила Дасти, она пробормотала:

— Люблю тебя, Дасти.

Она не сводила глаз с пальцев Дасти и продолжала водить кисточкой.

Затем услышала сладкий, музыкальный голос Дасти:

— Я тоже люблю тебя, Риси.

Ей нравилось, когда Дасти называла ее Риси.

Ей нравилось, что Дасти любила ее.

Она любила все эти «ей нравилось».

Она улыбнулась ногтям Дасти и продолжила их красить.

И поскольку она красила ногти Дасти, то не замечала Фина, лежащего, вытянувшись рядом со своей тетей, подняв согнутые в локтях руки, положив на них голову, скрестив лодыжки, повернув голову на подушке и улыбаясь Дасти.

И еще она не замечала улыбку Дасти в ответ.

И еще не замечала Ноу, который сидел, скрестив ноги, в конце кровати напротив Клариссы с гитарой на коленях, рассеянно что-то бренчал, смотрел на Фина и закатывал глаза. Но он делал это, будучи придурком, потому что тоже улыбался.

И последнее, что она не замечала, как ее отец вошел и остановился как вкопанный в дверях.

Но даже если бы она увидела его, она бы понятия не имела, что он впервые подумал, что эта большая, смехотворно дорогая кровать стоит каждого гребаного пенни.

* * *

— Таааак, — протянула я, и глаза Майка переместились с книги, которую он держал открытой на подушке рядом со мной, на меня.

— Что? — спросил он, когда я больше ничего не сказала.

— Дебби звонила сегодня, — объявила я, затем увидела, как глаза Майка вспыхнули, а губы сжались.

— Скажи мне, что ты не ответила на ее гребаный звонок, — прорычал он.