Поэтому он предлагает…

— Мальчика? — спрашиваю я пересохшими губами, глядя на него снизу вверх. Мои пальцы сами находят пуговицы его рубашки и обнажают кожу груди, к которой я прижимаю ладони и не могу сдержать стона наслаждения. — Тебе нужен наследник?

— Девочку.

— У тебя уже есть девочка, — возражаю я.

— А у тебя двое мальчиков.

Я приподнимаюсь, чтобы вслед за ладонями прижаться к его груди губами.

Вкус у его кожи совершенно невероятный. Я могла бы облизать его целиком — и этим быть счастлива.

Но есть некоторые части, которые облизывать чуточку приятнее. Поэтому следом я расстегиваю его ремень.

— У меня не получится… — вздыхаю я, огорченная, что эту игру приходится прервать так быстро. — Ни девочка, ни мальчик. Ты же знаешь. Не хочу валяться в истерике, когда снова не выйдет.

— Не хочешь — не будешь, — говорит Герман, ловя мою руку и направляя в расстегнутую ширинку, еще и прижимая для надежности, чтобы я не перепутала, чем мне следует заняться, пока он спускает с моих плеч пушистый теплый халат и сжимает рукой мою грудь. — Я все решу.

— Что ты решишь?.. — теряя дыхание, спрашиваю я.

— Все, Лана, все.

И он накрывает меня целиком, сначала входя жадно и нетерпеливо, даже не раздеваясь, утоляя первую жажду — когда только успел соскучиться, если мы занимались любовью утром?

Но потом он стаскивает рубашку и брюки с себя и выпутывает из халата меня — и ласки становятся медленнее, изощреннее — извращеннее.

Так что даже Пума, устав закрывать лапой глаза, с возмущенным «мрррряв» покидает кабинет.

А мы скатываемся на ковер, не отрываясь друг от друга.