— Молчи, — даёт ему подзатыльник входящая за ним Ирина Васильевна. — Накаркаешь ещё!

Она ехала за нами.

— Вот эти в холодильник отнеси, — отдаёт ему пакеты. — Там еда на два дня для Гордея.

— А для меня? — обиженно надувается Калинин старший. — Я должен пиццей и суши травится? Несправедливо!

— Я бы отравился… — задумчиво произносит Гордей, представляя, наверное, большой кусок маргариты.

— Я тебе отравлюсь! — рыкает на него мать. — Узнаю — посажу на хлеб и воду.

— Мне нельзя мучное, мам, — лыбится Гордей.

— Давай, я выложу, — забираю пакеты с едой у Славки, не в силах терпеть их препирания.

А они в прихожей минут десять ещё устраивают разборки, после чего хлопает дверь и становится тихо.

Калинин нежно обнимает меня сзади и притягивает к себе, вдыхая запах моих волос. Его рука скользит под мою кофту, потом по коже до груди и сжимает её.

— Дэй, что ты делаешь? Вдруг Слава вернётся, — хватаюсь за его ладонь.

— Не вернётся… У него дежурство до утра, — шепчет, целуя в шею.

О, боги! Как же это круто! По телу начинает разливаться горячая лава, заставляющая вскипать кровь.

— Тебе нельзя… — шепчу, а самой трудно дышать от его ласк.

Он поворачивает меня к себе, требовательно и настойчиво целует в губы.

— Есть позы, в которых я почти не буду напрягаться. Например, ты сверху.

— Ты серьёзно? — отстраняюсь и смотрю на него во все глаза.

— Вполне. Макс, только не говори, что ты всё ещё боишься.

— Я не боюсь… Я не умею…

— Я подскажу, — снова утыкается в шею и нежно целует.