Шёлковый. Отлично. Шерсть не попадёт в рану.

— Тебе в больницу надо: швы наложить… — объясняю ему, заматывая руку.

Но у меня чувство, будто он меня не слышит, даже не морщится от боли. Только смотрит с пренебрежением, словно я неприкасаемая.

— Пошла вон, — произносит ровно, но с шипением.

— Гордей, разреши объяснить…

— Пошла вон! — повышает голос.

Второй раз за вечер он кричит на меня. Раньше такого никогда себе не позволял.

— Дэй, пожалуйста…

Он берёт меня за плечо и выставляет за дверь.

— Проваливай! — хлопает дверью перед носом.

Чёрт! Как же обидно, когда тебя не хотят услышать.

А что ты хотела? Сама виновата… Зачем плевать в колодец, из которого пьёшь?!

Сбегаю вниз. В коридоре меня выхватывает Макарова.

— Макс, ты куда? Что случилось?

Но я немею. Даже слова произнести не могу. Только киваю головой из стороны в сторону. Потому что внутри всё горит.

Мои ожившие бабочки полыхают в огне, пытаясь сбить с крыльев пламя. Они кричат… Нет… Вопят… Они не хотят снова умирать.

— Пойдём на улицу, подышишь, успокоишься и всё расскажешь, — накидывает мне на плечи пуховик. — Праздник всё равно уже закончился, все наши к Петрищеву на такси рванули.

На улице, проходя вдоль перил, загребаю ладонью снег и провожу по лицу. Он обжигает кожу.

В голове мелькает странная мысль: как холод может обжигать?

Мой мозг пытается абстрагироваться от нелепости происходящей ситуации, вот и подкидывает идиотские задачки.