И меня это почему-то ещё больше раздражает. Хочется размахнуться и выбить чёртов стакан у него из руки! И чего он вообще пьёт?! По Ниночке своей тоску запивает?!

Боже, я точно сумасшедшая, если одно только упоминание об этой женщине мне ножом в рёбра врезается.

Титаническим усилием заставляю себя остановиться. Закрываю глаза и медленно выдыхаю, успокаиваясь. Нельзя. Я не имею права. Ни злиться, ни предъявлять претензии. Жизнь Горского, его женщины, меня это всё не касается.

— О чём вы хотите поговорить, Кирилл Сергеевич? — спрашиваю уже гораздо более ровным голосом.

Снова принимаюсь складывать покрывало, потому что это помогает мне успокаиваться.

— А ты считаешь не о чем? Ничего не произошло между нами за последние несколько дней? — то ли мне кажется, то ли Горский сам начинает злиться.

Внешне он всё ещё спокоен, но интонации как будто начинают менять окрас.

— Ничего такого, что стоило бы того, чтобы об этом помнить, — пожимаю плечами.

— Да ладно?! Вот прям так?!

— Именно так.

— Ах, ну да. Ты же у нас хоть и девственница, но продвинутая. Или как ты там говорила? Ассимилировавшаяся.

— У вас, кажется, язык заплетается. Верный признак того, что пора прекратить бухать.

Вру. Ничего у него не заплетается, просто виски в его руке меня бесит.

И словно прочитав эти мысли Горский демонстративно делает ещё один большой глоток.

— А вот не получается, Лизок. Никак не получается, — разводит руками. — Засела у меня одна заноза…

— Где именно?

— Что?

— Засела где именно?

— В печёнках, Лизок, в печёнках. Преимущественно. А вообще везде где только можно.

— Как она могла засесть везде, если она одна? Или у вас этих заноз много? И все где-то сидят.