— Поверь, я осознаю риски, Стас. Я знаю, кто ты такой и что ты можешь со мной сделать. Любая экспертиза, — она старается выглядеть максимально уверена, но её глаза мельтешат. Я амечаю в её голосе нотки отчаяния, хоть она тщательно пытается это скрыть. — Хотя тут и экспертизы не нужно, посмотри.

Она поворачивает его ко мне лицом — волосы моего цвета, карие глаза, этот ребёнок словно моя маленькая копия.

— Но когда ты убедишься, что этот ребёнок твой, твой наследник, твоя кровь, я позволю тебе стать отцом с условием, что эта ранимая девочка исчезнет из твоей жизни.

Я сокращаю расстояние между нами максимально, чтобы она ощущала моё дыхание на своём лице.

— Здесь я устанавливаю правила, Алина. Не думай, что, если ты жила со мной под одной крышей, то ты не сможешь испытать на себе моего гнева. Для тебе же лучше, чтобы ребёнок оказался моим, потому что в ином случае тебе придётся несладко.

Её зрачки в момент расширяются, показывая, что она всё-таки не потеряла страх.

— И успокой, чёрт возьми, ребёнка, если ты считаешься его матерью.

Ничто в моей жизни не заставит меня отказаться от Полины, даже этот чёртов ребёнок. Если он мой, то у меня есть два варианта решения — обеспечить его до конца жизни или убить. Не верится, что эта хрень действительно всплывает в моей голове, но я никогда не пожертвую Полиной в чём бы то ни было. Я никогда не позволю ей усомниться у том, что она мой единственный приоритет всегда и во всём. Даже с моей ДНК этот ребёнок ничего не изменит в нашей жизни.

Полина моя жена. Мать моих будущих детей. Моя жизнь.

И прямо сейчас я собираюсь объяснить ей, что это ничего не значит.

37. Конец всему

37. Конец всему

Мои веки тяжелеют.

Словно в каком-то туманном состоянии, я захожу в ванную в нашей спальне и закрываю дверь на замок. Я пытаюсь вытереть слёзы на щеках тыльной стороной ладони, но они никак не прекращаю идти.

Ребёнок.

Маленький ребёнок.

Господи, если у него есть ребёнок, то для нас всё кончено. Больше не будет никаких нас, нашей семьи, потому что у него уже есть ребёнок.

Облокотившись о холодный белый мрамор, я сползаю по нему вниз и закрываю лицо руками. Мои ладони в один миг становятся влажными от слёз, но мне всё равно. Я пытаюсь сдержаться, остановить вырвавшийся наружу истерический поток, но не получается. Я могу думать только о маленьком ребёнке, которого она держала в своих руках.

Господи, почему всё так? Почему ей нужно было прийти с ним? Почему я чувствую ненавить к невинному малышу? Разве он виноват в том, что всё так?