Их взгляды встретились, и Катя осторожно высвободила руку.

– Расскажи, как тебе жилось в Германии.

* * *

Ян откинулся на подушку. Германия. Жизнь длиною почти в четыре года.

– Сначала я выступал в клубах, а когда потеплело – еще и на улицах, – рассказывал Ян, гладя Кэт по шелковистым, непривычным на ощупь волосам.

Теперь она лежала на его груди, от ее щеки было горячо и приятно. Простыня молочного цвета стекала по ее нежно загорелому плечу, как тога, и путалась где-то в ногах. Ветер играл занавеской, впуская свежий воздух сквозь приоткрытое окно. Намечался дождь.

– Там на улицах выступает много музыкантов, очень талантливых. На чем только они не играют: чемоданы вместо ударных, картонные коробки, какие-то гигантские трубы и летающие тарелки. И это кроме привычных инструментов. И все музыканты разные. Кто-то – в затейливых костюмах, кто-то – в робе, кто-то и вовсе похож на бомжа. Там мой шрам, прикрытый шляпой, был просто одной изюминкой из целого мешка, рассыпанного по улицам.

– Ты хотел бы туда вернуться?

– Меня временами тянуло назад. Там все как-то… проще. Но теперь не тянет.

– Совсем не скучаешь по своей жене? – поддразнила его Кэт, упираясь подбородком в ладонь, лежащую у него на груди.

Ян тотчас же подмял Кэт под себя.

– Подожди!.. – смеясь, она попыталась вырваться.

– Надо было думать, прежде чем говорить такое, – прошептал Ян, рисуя поцелуями дорожку по изгибу ее шеи.

– Я хочу кое-что попробовать! – остановила его Кэт.

Ян поднял голову.

– Кое-что новенькое?

Кэт запустила руку под подушку и достала оттуда наручники из черной кожи, украшенные металлическими заклепками.

– И на каких курсах тебя этому учили? – приподняв бровь, поинтересовался Ян.

– Я самоучка, – ответила Кэт, садясь на него сверху. – Руки!