Катин отец сметал с крыльца сухие листья. Замер, приметив незнакомый серебристый «Гольф». Потом рассмотрел водителя – и бросился к воротам.

– Катька! – он сгреб дочку в охапку. – Ну, как ты?! Чего не звонишь? Не пишешь?

– Зато приехала, – Катя крепко обняла папу.

– А мама в школе…

– Не страшно, пап. Я, похоже, надолго.

Запрокинув голову, Катя сделала глубокий вдох. На выдохе изо рта повалил пар.

– Хорошо-то как у вас, пап!..

– Ты осмотрись, надышись, а я пока дрова в дом принесу. Ты ж к холоду, поди, не привыкла.

Катя загнала машину в гараж. Это была папина территория – с дисками от колес, развешенными по стенам, словно почетные грамоты, горками баночек с красками и лаками, коллекцией гаечных ключей, коробок, полных запчастей. Катя рассматривала знакомые с детства мелочи, и все они отзывались в сердце, просили прикосновения. Она заглушила мотор и пошла в дом.

У печки, за шторой, слышалась возня. Громыхнули поленья, хлопнула печная заслонка.

Катя сняла куртку, опустилась на скамейку. В одно мгновение силы иссякли, и все, чего хотелось теперь, вот так сидеть на остывшей кухне родного дома и слушать, как отец возится у печи.

– Мне сны стали сниться плохие, – Катя тяжело вздохнула. – Вроде все хорошо, а сны плохие. Как-то просыпаюсь ночью, не могу отделаться от кошмара, лезет и лезет в голову. Думаю, отвлекусь, новости почитаю. Открываю комп, а там: выбросился, зарезал, сбил… И тошно так… Пап… Я тишины хочу. Хочу, чтобы тишина сводила меня с ума. Чтобы хруст снега под ногами был самым громким звуком. Хочу…

* * *

Ян отложил полено и отряхнул мусор с колен.

Он не хотел оказаться по эту сторону ширмы. Не хотел слушать откровения, которые ему не предназначались. Но шок отпустил не сразу. Кэт… Здесь… Какое-то время он так и сидел, на корточках, перед незатопленной печью. Потом встал, протянул руку к занавеске и в этот момент услышал скрип входной двери.

* * *

– Пап?.. – Катя ошарашено уставилась на отца, который вошел в дом с охапкой дров.