Велебран бывал у них довольно часто. Мальфрид скоро заметила, что ему приятно поговорить с ней о Киеве – он невольно скучал по нему. Узнала она и кое-что любопытное: оказывается, еще подростком он жил в Перыни, где тогда старшим волхвом был его дед Нежата, и обучался игре на гуслях и служению богам заодно с Дедичем – они были ровесники и с детства хорошо друг друга знали. Когда им было по шестнадцать лет, пути их разошлись: Велебрана увезли в Киев в числе прочих заложников, а Дедич остался дома. И вот теперь они, оба наследники старинных родов, в отрочестве бывшие так близки, стали совсем разными людьми. Один остался словенином, а другой сделался русом. Впрочем, дружба их возобновилась, и когда Дедич приезжал в Будгощ – это случалось несколько раз, несмотря на полный день конного пути, – непременно посылали и в Люботеш за Велебраном.

Мальфрид донашивала свою ношу последний месяц. Таял снег, сквозь прошлогоднюю траву пробивалась свежая, а когда земля освободится, ее срок придет. Мальфрид молила богов об одном: чтобы она успела родить до того, как окончится это гнетущее затишье. Все Поозёрье застыло в тревожном ожидании: былой уклад разрушился, уже второй раз на памяти живущих, а новый не рождался. Сванхейд, если старейшины ее спрашивали, отвечала все то же: она признает законную власть только за потомками своего сына Ингвара и больше ни за кем. Было ясно, что летом следует ожидать явления воли Святослава. Но какой она будет? Не обрушится ли гнев его на невиновных? Словене не собирались становиться бессильной жертвой княжеского гнева: они готовились собрать ополчение и разговаривать со Святославом, имея оружие в руках для защиты своей воли и чести. Мальфрид ожидала дитя, зная, что в белом свете его сторожит война. И содрогалась, представляя, что ей и ее новорожденному чаду придется пережить тот же ужас, что пережила она сама и ее мать в Искоростене. Да и уцелели они тогда чудом…

На первую пахоту к ним снова приехал Дедич. Первым в поле соху вывозил сам Видята, как и другие старейшины каждый у себя, но жрецы Перыни объезжали городцы, чтобы освящать начало работы, приносить жертвы земле-матери, которой предстояли новые труды до самой осени, освящать семена. Оратаи[20] волости в нарядных одеждах собирался к «дедову полю» близ Будгоща. Из обчины в святилище вынесли деревянного чура-деда, обошли с ним кругом поля, потом воткнули в край и угостили. Под его зорким присмотром Видята провел первые борозды. Пахали в этот день немного – ради почина, потом на земле расстелили кошмы и шкуры, сели угощаться, перед тем зарыв в землю по углам поля по яйцу и кусочку хлеба из прошлогоднего зерна. Даже если ни в одной избе уже не было ни единого зернышка, кроме посевных, для первой пахоты и сева сохраняли немного прошлогоднего хлеба – покормить землю перед новым ее зачатием, передать плодоносную силу от прошлого урожая будущему.